…Подходил к концу 7116 год от сотворения мира[57]. На шатком московском троне еще сидел последний из рода Рюриковичей, царь Василий IV Шуйский, а его соперник в Тушинском лагере, называвший себя царевичем Димитрием, в то же время уповал на скорое подкрепление людьми и пушками, достаточное для решительного штурма и взятия престольного города. Тщетно. В битве у Медвежьего брода войска князя Куракина наголову разбили отряды польского полковника Лисовского, спешившие на соединение с основными силами Тушинского вора. У поляков отобрали полон и трофеи, захваченные ими при грабеже Коломны. Лишились они в том числе и всей осадной артиллерии, с нетерпением ожидаемой в Тушинском лагере. Поражение у Медвежьего брода лишило самозванца надежды не только на удачный штурм, но даже на полноценную блокаду Москвы. Война продолжилась, но счастливая звезда Лжедмитрия II постепенно стала клониться к закату. Настоящим царем великой страны ему уже не суждено было стать никогда.

В небольшом селе Клины, полсотни лет являвшемся родовой вотчиной опальных бояр Романовых, ничего о событиях последних недель еще не знали. Все тяготы войны и смуты, по странному стечению обстоятельств, обходили это место стороной. Здесь до сих пор царили покой и безмятежность.

Теплым июльским утром на скользких от воды и тины деревянных мостках сидел белобрысый мальчик. Закатав холщовые штаны до колен и свесив босые ноги в реку, он с рассвета ловил рыбу самодельной удочкой, вырезанной из ближайшего орешника. Звали мальчика Миша Романов. На днях ему исполнилось двенадцать лет, но на вид никто больше десяти ему бы не дал. Его широкое, весьма простодушное веснушчатое лицо все еще казалось детским, в то время как у сверстников процесс взросления происходил куда более заметно. Иные хвастались редкой юношеской порослью над верхней губой, а кто-то был еще откровенней. Неказистый Миша не мог соперничать с деревенскими мальчишками ни силой, ни статью. Это огорчало и заставляло замыкаться в себе. Не имея друзей среди сверстников, будущий царь оставался наедине с самим собой, предаваясь мечтам, наполненным простыми мальчишескими желаниями и надеждами на будущее.

Клева не было. Миша беспечно болтал ногами в тихой речке под чудным русскому слуху мерянским именем Сега и воображал, как сядет в рыбачью лодку и поплывет на ней до Юрьева-Польского, а там сто сорок верст по Колокше прямиком в Клязьму. Клязьма – река большая. Течет она мимо Владимира, Стародуба и Гороховца и у самого Нижнего сливается с полноводной и стремительной Окой. Опытные рыбаки сказывали, что водится в этом месте самая вкусная на земле стерлядь. По Оке заплывет он в Волгу-матушку и через Казань и Астрахань доберется до самого Хвалынского моря[58], на берегу которого дикие киргизы пасли своих двугорбых верблюдов, а в приморских городах кызылбашские[59] купцы торговали заморскими диковинами!

Пока Миша предавался своим усладительным мечтам, лохматая как черт коза, подойдя сзади, залезла мордой в туесок с наживкой, приготовленной для рыбалки. Миша в сердцах прикрикнул на животное и переставил туесок ближе к своим ногам. Однако бесстыжая животина, терзаемая запахом свежего хлеба, смоченного душистым постным маслом, отнюдь не собиралась отказываться от посягательств на содержимое берестяного короба. Путаясь в длинной веревке, волочившейся за ней по траве, коза обошла мальчика с другой стороны и еще раз попыталась добраться до лакомой наживки. Недолго думая, Миша наотмашь двинул наглое создание ладонью по горбатому носу и на всякий случай убрал краюху за пазуху домотканой сорочки. Коза жалобно заблеяла и, испугано отпрыгнув назад, сломя голову пустилась вверх по склону в сторону села.

Посчитав дело сделанным, мальчик беспечно повернулся спиной к посрамленному противнику, но обиженная коза, как оказалось, на этот счет имела собственное мнение. Неожиданно развернувшись, она разбежалась и со всей силы, на какую была способна, боднула в спину ничего не подозревавшего неприятеля. Миша, испуганно вопя и смешно размахивая руками и ногами, слетел с мокрых мостков и рухнул в реку, погрузившись с головой. Нахлебавшись воды, он в ужасе вынырнул обратно, беспомощно барахтаясь и отчаянно зовя на помощь.

Первое, что он услышал сквозь затуманенное страхом сознание, был веселый детский смех, доносившийся откуда-то сверху. На берегу рядом с мостками стояла босая девчушка с нелепыми косичками, так туго перетянутыми лентами, что они стояли торчком в разные стороны. С виду ей было лет шесть или семь. На ней был бордовый саян[60] в мелкую складку поверх красной горничной рубахи[61], выдававшей в ее обладательнице не простую крестьянскую девку, а представительницу более знатного сословия. Противная коза была рядом. Стояла смирно и, словно дворовая собака, терлась головой о бок маленькой хозяйки. Заходясь от хохота, девочка бросила в воду конец веревки, другой конец которой был привязан к козьим рогам.

– Да ты веревку-то хватай, глупый. Тут же мелко! – высоким, звонким голосом крикнула она «утопающему».

Но Миша не смог этого сделать. Он то и дело окунался с головой в реку и, тут же выныривая, отчаянно хрипел, отплевывался и колотил руками по воде.

– Вот неумеха!

Девочка укоризненно покачала головой и, подобрав до колен полы сарафана, решительно зашла в воду.

– Держи, глупый!

Вдвоем они выбрались на берег и забрались под высокие мостки. Пока девочка привязывала свою козу к деревянной свае, взъерошенный Миша, сгорая от стыда, выжимал мокрую рубаху, стараясь не глядеть в сторону своей спасительницы. Но избежать разговора ему все же не удалось.

– Я тебя знаю, ты из ссыльных! – произнесла юная спасительница, с интересом разглядывая мальчика.

Встряхнув отжатую рубаху, мальчик накинул ее на куст калины, росший почти у самого берега, и ничего не ответил.

– А я Маша, дочь Ивана Хлопова.

Миша нехотя бросил взгляд на настырную девчонку.

– Это нашего пристава, что ли? – спросил хмуро.

– Ага!

Миша с видимым безразличием кивнул головой и отвернулся, всем видом показывая нежелание разговаривать. Но пауза длилась совсем недолго.

– Теперь ты должен на мне жениться! – убежденно заявила Маша как о деле давно решенном.

От смятения у будущего царя отвалилась нижняя челюсть.

– Почему это? – только и смог он выговорить, растерянно хлопая глазами.

Маша покровительственно улыбнулась и, словно взрослая женщина неразумному ребенку, пояснила свои слова:

– Так положено – я же тебя спасла! Мне нянька сказывала… Ну что, женишься?

Пришедший в себя Миша обиженно засопел.

– Еще чего! Была охота!

Юная спасительница залилась веселым смехом и уверенно махнула рукой, прерывая все возражения со стороны назначенного ею жениха.

– Женишься, женишься!

Миша задумался, оценивая в голове новые для себя обстоятельства.

– А если женюсь, что тогда? – с сомнением произнес он.

– Обещаешь? – настаивала Маша.

– Ну, обещаю!

– Тогда целуй меня!

Неожиданное предложение заставило мальчика покраснеть до корней волос.

– Как это?

– Очень просто! Как во всех сказках! Там всегда царевич свою царевишну целует!

Маша закрыла глаза и вытянула губы «уточкой».

– Ну, давай же, глупый!

Откинув последние сомнения, Миша решился и, неловко тыкаясь носом, осторожно приложил свои губы к губам девочки. В следующий миг пущенная крепкой рукой скомканная рубаха с мокрым чавканьем прервала их первый, невинный и безгрешный поцелуй.

– Это что за Содом здесь происходит?

Грузная фигура инокини Марфы, сопровождаемой двумя старицами в монашеских одеяниях, почти полностью заслонила собой солнечный свет под мостками. Взгляд Марфы, направленный на испуганных детей, метал молнии гнева и негодования.

– Маменька! – пролепетал Миша и неожиданно для всех прикрыл собой Машу, трепетно прижимавшуюся к его плечу.

– Она не виновата…

– Я помню! – тихо засмеялась Мария, прижимаясь к плечу царя. – Ты был тогда такой глупый!

– А сейчас?

– Неосмотрительный. Зачем ты пришел ко мне?

Входная дверь резко дернулась, лязгая железным засовом. Снаружи кто-то настойчиво и требовательно барабанил по ней руками и ногами.

– Посторонний в опочивальне. Злоумышленник пробрался в покои царской невесты!

Накинув на ночную сорочку атласный халат, Мария поспешила к двери. Едва откинув засов, она тут же была сметена в сторону ворвавшейся в комнату инокиней Марфой, сопровождаемой добрым десятком суетливых черниц и дворовых девок.

– Матушка-царица, что привело вас ко мне в столь поздний час?

Не отвечая невестке, Марфа, как хорошая ищейка, осмотрела каждый закуток помещения, не поленившись даже заглянуть под кровать и за китайскую ширму, отделявшую спальню от нужного чулана. И только после этого, не найдя ничего подозрительного, удостоила Марию мрачным взглядом.

– Где он?

– Кто?

– Сама знаешь. Слуги доложили, что в покоях царской невесты посторонний!

– Вы ошибаетесь, матушка, здесь не было посторонних!

– Не ври мне, девка!

Марфа в сердцах стукнула посохом об пол и в этот момент обратила внимание на маленькую дверцу в молельню, почти скрытую за пышным балдахином кровати.

– Он там? – указала она на дверь пальцем, унизанным сразу тремя драгоценными перстнями.

– Там никого нет, – не моргнув глазом ответила Мария, встав между дверью в молельню и матерью царя.

– Опять врешь, шлендра! – мрачно ухмыльнулась Марфа. – А вот мои люди проверят? Как тогда?

– Не позволю! – Мария была полна решимости и негодования. – Какое у вас право врываться ко мне ночью с дикими подозрениями? Обвинять? Проводить обыск? Я все расскажу государю!

Неожиданно царственная инокиня пришла в совершенно благодушное состояние.

– А и ладно! – коротко хохотнула она, беспощадно глядя на невестку. – Более не надо! Знаешь, что далее будет? Я созову Ближнюю думу и заявлю, что царская невеста на передок слаба и царю не верна. Доказать сие несложно. Есть доктора. Есть свидетели. Тут, милая, одной ссылкой не отделаешься!

Хлопова всеми силами старалась не выдать своего волнения.

– Мне все равно! – произнесла она высокомерно. – Делайте что решили. Я не боюсь!

– Гордая, значит? Ну-ну! Так ли ты запоешь на дыбе?

Марфа повернула голову к своим приживалкам и служанкам, молчаливо стоявшим за ее спиной.

– Вы всё слышали?

Договорить она не успела. Дверь молельни отворилась, и в почивальню, прихрамывая, вошел мрачный как туча царь Михаил. При виде его люди инокини Марфы засуетились и с поклоном попятились к выходу.

– Мишаня, – с деланым удивлением воскликнула мать царя, – как ты мог? До свадьбы, блуд во дворце! Не венчаны, без благословения! Это все Машка воду мутит! Прокляну, анафема ей!

Царь досадливо поморщился, но сдержал готовые сорваться с губ грубые слова.

– Ох, маменька, полно! Мы уже не дети. Сами как-нибудь разберемся!

Марфа даже руками всплеснула от отчаяния.

– Сами? Вижу я, как вы сами! Разврат и беспутство! Девка теперь не целомудренная, от кого она теперь в подоле принесет? От тебя или еще от кого? Не потерплю прелюбодейства в моем доме!

Услышав такое обвинение, Мария не сдержалась и выпалила прямо в лицо грозной свекрови:

– Государыня-матушка, осмелюсь напомнить, что по закону сейчас это мой дом, а вы в нем только гостья!

Уже много лет никто в государстве не смел перечить царственной инокине, а тут было не просто прекословие, а самое настоящее оскорбление.

– Да как ты смеешь, курва чумазая? Матери царя такое говоришь!

Марфа перевела взбешенный взгляд от Хлоповой к сыну.

– Запомни, Мишка: не бывать этой девке при дворе! Клянусь, не бывать!

Она вышла из опочивальни невестки, злобно стуча посохом по деревянному полу. Скоро ее шаги затихли где-то за дверью престольной. Михаил виновато посмотрел на свою невесту и растерянно развел руками.

– Как-то глупо все получилось… да, Маша?