Между восьмым и девятым часом третьей ночной стражи[56] в женскую половину теремного дворца проник неизвестный, с ног до головы закутанный в епанчу военного покроя. Воспользовавшись тайным ходом, скрытым под каменной лестницей, ведущей в покои царской невесты, злоумышленник оказался совершенно незамеченным многочисленной придворной челядью, днем и ночью крутившейся в покоях будущей царицы. Все служанки, мамки, няньки, смотреи и чернавки крепко спали на лавках, стоявших вдоль стен бесчисленных дворцовых клетей, холодных светлиц и сенников. Слегка прихрамывая, незнакомец быстрой тенью проскочил просторные сени и растворился во мраке покоевой горницы, передвигаясь столь бесшумно и ловко, будто обладал кошачьим зрением или просто хорошо знал расположение комнат в женской половине дворца. Без приключений миновав двойню, между передней и малой трапезной он неожиданно для себя едва не попался, налетев на огромный сундук, выставленный на середину небольшой престольной, служившей царской невесте одновременно и будуаром, и рабочим кабинетом.

На сундуке, широко открыв рот, заливисто похрапывала теремная дневальщица. Сознательно или нет, она раскинула руки в стороны, едва ли не полностью перекрыв подход к спальне своей госпожи. Услышав шум, бдительная служанка мгновенно пробудилась ото сна и кубарем скатилась с сундука на пол. Осоловело взглянув во мглу помещения, тускло подсвеченного лишь маленькой лампадкой, висевшей у иконы Спаса, девица ползком подобралась к опочивальне царской невесты и приложила ухо к двери. Внутри ничего подозрительного не происходило, но на всякий случай она еще дернула за дверную скобу. Тщетно. Крючок жалобно лязгнул, закрытая изнутри дверь не поддалась ее усилиям. Убедившись наконец, что все спокойно, служанка встала, пошатываясь, добрела до сундука и, взгромоздившись на него, мгновенно уснула, обозначив сей факт переливистым, затейливым храпом.

Едва горничная угомонилась, неизвестный выбрался из своего убежища за сундуком, низко наклонился, пристально всматриваясь в ее безмятежно-спокойное лицо, и нарочито медленно вынул из-за голенища длинный и тонкий, как шило, засапожный нож. Ловким, отработанным движением руки он развернул его лезвием вниз и, на цыпочках осторожно обойдя спящую девку, подкрался к двери опочивальни, почти слившись со стеной. Тихо лязгнул крючок, снятый тонким лезвием с дверной скобы. Дверь с предательским скрипом слегка растворилась, пропуская незнакомца внутрь спальной, после чего, так же жалобно скрипя, закрылась обратно.

В опочивальне царской невесты горели ослопные свечи в больших серебряных подсвечниках, заливая комнату мягким дрожащим светом, более всего похожим на предрассветные сумерки в осеннем лесу. Видимо, этому чувству способствовало не только освещение, но и убранство опочивальни. Вся комната была отделана дорогим атласом и цветными кожами, на которых искусным тиснением безымянные мастера изобразили причудливых зверей, птиц и растения заморских стран. Украшением опочивальни и главной ее принадлежностью была высокая резная кровать, занимавшая добрых три четверти всей комнаты. Циклопическое сооружение немецких краснодеревщиков венчал тяжелый куполообразный балдахин, похожий на парадный церковный киворий. Тяжелый полог был откинут и убран подвязками с золотыми кистями.

На семи перинах, под парчовым одеялом, подбитым соболиным мехом, обложенная доброй дюжиной больших и малых пуховых подушек, мирно спала юная девушка. Ее ангельское лицо было прекрасным и безмятежным. Редко кого матушка-природа одаривала столь щедро такой естественной и безупречной красотой, которой обладала Мария Хлопова в свои неполные восемнадцать лет. Даже едва уловимая глазу склонность к полноте отнюдь не портила, а, совсем наоборот, придавала ей особое, неповторимое очарование. Хлопова хорошо знала цену своей естественной красоте, поэтому наотрез отказывалась использовать сурьму, румяна, белила и тени, которыми широко пользовались другие представительницы аристократических семей в России. Разумеется, столь вызывающее нежелание следовать обычаям сразу приписали высокомерию и заносчивости, что отнюдь не способствовало укреплению ее положения при царском дворе. Впрочем, пока за спиной Марии стоял Михаил, девушке нечего было опасаться за себя. Во всяком случае, так считали многие, но, как выяснилось впоследствии, далеко не все. Неизвестный, пробравшийся в опочивальню царской невесты, без всякого стеснения вкарабкался на высокую кровать прямо в грязных сапогах и рукой, одетой в скрипучую лайковую перчатку, украшенную шитым итальянским кружевом, мягко, но очень плотно зажал девушке рот, нависнув над ней всем своим телом.

Мария проснулась. И без того большие глаза девушки стали еще больше, расширившись от охватившего ее животного ужаса. Она испуганно замычала, отчаянно пытаясь закричать, но все было тщетно. Слишком уж крепко злоумышленник держал ее. Не будучи в состоянии сопротивляться, Хлопова уже готова была потерять сознание, когда нападавший рывком скинул с себя капюшон и, улыбаясь, приложил палец к губам.

– Миша? – изумленно прошептала девушка, когда почувствовала, что хватка на ее лице ослабла. – Как же ты… нельзя же!

Царь, раскинув руки в стороны, расслабленно упал на постель, с головой зарывшись в пуховые подушки.

– Миша, я же тебе говорю! Нельзя ведь! – уже строже повторила Хлопова, стыдливо натягивая на себя одеяло.

Михаил резко перевернулся на спину и, поднявшись на локтях, с нескрываемой страстью посмотрел на невесту.

– Когда хочется – можно!

– Ты сумасшедший!

Царь неуверенно улыбнулся, потом приблизил свое лицо к лицу Хлоповой и нежно взял ее за подбородок.

– Как странно это слышать! – прошептал он, обдавая ее жаром своего дыхания. – Знаешь, это я только с тобой голову теряю, потому что люблю тебя больше жизни!

Не дожидаясь ответа, которого, наверное, ему и не требовалось, царь осыпал лицо, руки и плечи невесты страстными поцелуями, все больше возбуждаясь, входя в раж и теряя остатки благоразумия. Наконец трясущимися от волнения руками он принялся стаскивать с девушки ночную рубаху, при этом пытаясь скинуть на пол и свою одежду. Мария не сопротивлялась. Ее глаза были закрыты, веки дрожали, дыхание участилось. Покорно подняв руки вверх, она позволила царю снять с себя сорочку и в изнеможении упала на кровать. Ее обнаженная грудь вздымалась и опускалась в такт тяжелому дыханию.

– Желанная моя! Машенька! Дружочек возлюбленный! – шептал царь, склоняясь над девушкой.

– Миша, не надо… Пожалуйста! Я боюсь! – так же шепотом произнесла Мария, открыв глаза, полные слез.

– Боишься? Почему?

– Потому, что я тебя очень люблю!

Михаил в ответ даже рассмеялся каркающим от волнения голосом.

– Так и я тебя очень! Не бойся, милая! Все будет хорошо!

Больше никакие слова были не нужны. Мария сдалась. Царь взял ее решительно и нежно. Хлопова негромко вскрикнула и протяжно застонала, закрыв глаза. Тело ее сладострастно выгнулось, ноги раздвинулись, и бедра поползли вверх, сомкнувшись на спине у царя…

Бдительная дневальщица проснулась от сдавливающей сердце тревоги. Словно острый булыжник на грудь положили. Холодея от беспокойства, она некоторое время прислушивалась к подозрительным звукам, доносившимся из-за двери господской опочивальни. Смущаясь собственной догадкой, она тихой мышью подкралась к двери и заглянула в замочную скважину давно сломанного дверного замка. То, что происходило внутри комнаты, на какое-то время лишило ее дара речи. Словно опутанная бесовскими чарами, не отрываясь приникла молодая горничная к замочной щели. Грудь ее вздымалась, как кузнечные мехи, дыхание стало прерывистым и тяжелым. От чувственного исступления она стала царапать ногтями дубовую дверь опочивальни, но вдруг все закончилось. Словно опомнившись от наваждения, девушка резко оттолкнулась руками от двери и, упав на четвереньки, едва сдерживая крик, готовый сорваться с пересохших губ, быстро поползла к выходу из престольной.

Царь и Мария Хлопова, уставшие и расслабленные, лежали посередине огромной кровати и молча смотрели в потолок опочивальни, на котором в Эдемском саду росли невиданной красоты растения, летали райские птицы и мирно паслись единороги. Мария приподнялась на локтях и пристально поглядела на своего царственного жениха.

– Ты чего? – спросил тот, бросив на девушку сытый взгляд.

– Ой, Мишанька, что же мы с тобой натворили?

– А что такого мы натворили?

– Сам знаешь! Грех ведь… До свадьбы!

Михаил беззаботно улыбнулся, притянул девушку за талию и крепко прижал к своей груди.

– Грех – это когда просто так! А когда по любви – это благодать Господняя!

Царь вдруг рассмеялся и озорно посмотрел на свою невесту.

– А потом не ты ли десять лет назад собиралась женить меня на себе! Помнишь?