Как российские, так и западные историки согласны в том, что XVIII в. стал для России важным поворотным пунктом, когда страна из замкнутой и изолированной превратилась в одну из пяти важнейших держав Европы наряду с Великобританией, Пруссией, Австрией и Францией[439]. Однако когда речь заходит об экономической истории, исследователи по сей день не могут осознать до конца важную роль России как торгового партнера Европы. В своем труде о мир-системах Иммануил Валлерстайн долгое время даже не считал Россию частью Восточной Европы, которую он относил к «периферии»[440]. Россия, по мнению Валлерстайна, была «внешней областью» мир-системы по крайней мере до правления Петра I, поскольку, несмотря на экспорт товаров, российская экономика не нуждалась в европейском импорте и поэтому была независима от мировой экономики[441]. Буквально в последние несколько лет был опубликован ряд книг, которые ставят под сомнение такую категоризацию и стремятся к более дифференцированному взгляду на российскую экономику и ее место в широком поле глобальной истории[442].
Одним из главных новшеств внешней торговли России в XVIII в. стало появление на экспортном рынке железа, притом что российская железная промышленность возникла совсем недавно. До инициативы Петра Великого по созданию железоделательных заводов на Урале в конце XVII в. российские вооруженные силы в немалой степени зависели в удовлетворении своих потребностей от импорта железа из Швеции[443]. Однако потребовалось всего несколько десятилетий, чтобы русское брусковое железо утвердилось на европейском рынке, прежде всего на британском, и даже обогнало шведское по доле рынка[444]. Поразительную скорость, с которой развивался экспорт железа, не остановило даже начало Семилетней войны, в ходе которой Россия и ее крупнейший клиент Великобритания оказались в противоположных лагерях. Данные датских Зундских таможенных регистров свидетельствуют, наоборот, о том, что война только стимулировала развитие торговых отношений между двумя странами.
Главная задача этой статьи – постараться раскрыть три основные причины внезапного успеха России в торговле железом: ресурсы, решительный правитель и новый порт для торговли с Европой. Помимо этого, статья стремится показать взаимосвязь двух империй в период катаклизмов и то, как военный конфликт сам по себе стал движущей силой экономического развития.
ЗУНДСКИЕ ТАМОЖЕННЫЕ РЕГИСТРЫ КАК ИСТОРИЧЕСКИЙ ИСТОЧНИК
Эресунн (Øresund), известный как Зунд, – это пролив между Данией и Швецией, который лежит на пути практически всех судов, пересекающих Балтийское и Северное моря. С 1429 г. по указу датского короля Эрика Померанского каждый корабль, желающий пересечь пролив, был обязан платить пошлину. Таможенники рассчитывали ее размер в зависимости от загрузки судна и записывали дату, имя капитана, место отправления и назначения, груз, который перевозило судно, и взимаемую пошлину в Зундские таможенные регистры, которые хранятся ныне в Национальном архиве Дании (Rigsarkivet) в Копенгагене. По ним можно воссоздать почти полную картину всех товаров, ввозимых в Балтийское море и вывозимых из него с момента введения пошлины в 1429 г. до ее отмены в 1857 г., что делает их бесценным источником для исследователей экономической истории. В последние годы Зундские регистры были оцифрованы Гронингенским университетом в Нидерландах и Фризским центром истории и литературы в Леуваардене (Tresoar), что сделало их доступными для ученых всего мира[445].
В этой статье я использую онлайн-базу данных о таможенных пошлинах[446], чтобы определить объем вывоза железа из Санкт-Петербурга, главного российского торгового порта, в Великобританию, прежде всего в Англию, для анализа различных колебаний торговых отношений на протяжении XVIII в. Особое внимание будет уделено 1756−1763 гг., когда Великобритания и Россия оказались во время Семилетней войны в противоположных лагерях. Сначала, однако, я должна ответить на некоторые критические замечания в адрес таможенных регистров как исторического источника.
Во-первых, было отмечено, что Зунд не единственный путь между Балтикой и Северным морем. Альтернативой могут послужить, например, проливы Малый и Большой Бельт. Но оба они были гораздо сложнее для навигации, особенно Малый Бельт, и поэтому вряд ли могли быть пройдены большими кораблями, перевозящими такие тяжелые грузы, как брусковое железо. Поэтому мы можем с уверенностью предположить, что в данном случае они статистически незначительны.
Во-вторых, почти наверняка существовала контрабанда и другие виды мошенничества. Таможенные чиновники редко проверяли фактический груз и в основном полагались на информацию, предоставленную документами капитана судна. Однако представляется, что к XVIII в. датским чиновникам удалось взять проблему контрабанды под контроль[447].
Самая большая проблема, касающаяся русской экспортной торговли в Центральную и Западную Европу через Зунд, заключается, на мой взгляд, в том, что не все русские товары в реальности шли в Атлантику. Важной оставалась сухопутная торговля на ярмарках в Лейпциге, а также торговля с другими портами Балтийского моря, такими как Любек. Однако в данном случае оба этих фактора не имеют особого значения, так как речь идет об экспорте железа. Из-за своего веса железо перевозилось на кораблях, а не по суше. Почти весь его объем отправлялся из Санкт-Петербурга (кроме очень небольшого количества из Риги и Нарвы) и направлялся в Англию. К. Ф. Менке пришел к выводу, что в города Ганзейского союза (главным образом в Любек) шло всего 1,2% российского экспорта железа – статистически скорее незначительная цифра. Поэтому с большой долей уверенности можно смело считать, что почти все экспортируемое из Санкт-Петербурга железо проходило через Зунд и фиксировалось в его регистрах.
СТАНОВЛЕНИЕ РОССИЙСКОЙ ЖЕЛЕЗОДЕЛАТЕЛЬНОЙ ПРОМЫШЛЕННОСТИ
В начале XVIII в. перспектива экспортной торговли русским железом казалась очень далекой. Прежде всего, необходимо было создать крупномасштабную железоделательную промышленность, и на первый взгляд Россия казалась идеальным местом для такого рода начинаний.
Для производства железа требовались древесина и руда – два вида сырья, которых в России было в избытке. Древесина из необъятных российских лесов перерабатывалась в древесный уголь, чтобы топить им доменные печи, в которых плавилась руда из месторождений Уральских гор, а затем ковалась в брусковое железо[448]. Решение Петра I построить на Урале железную промышленность с нуля позволило централизовать эти этапы производства в одном месте, а не разбрасывать их по разным регионам, как это было в Швеции. Прекрасным примером этого процесса является основание Екатеринбурга. Екатеринбург, ныне четвертый по величине город России с населением 1,3 миллиона человек, был основан в 1723 г. по императорскому указу как центр производства железа, а также как военный форпост. По сравнению со шведскими железоделательными заводами, где различные участники производственного цикла были разбросаны по всей стране, российское правительство позаботилось о том, чтобы мастерские, доменные печи и кузницы были централизованы и расположены близко друг к другу для обеспечения бесперебойного процесса. Кроме того, российская железоделательная инфраструктура с самого начала, очевидно, выстраивалась в масштабах, значительно превосходящих лишь постепенно развивавшуюся шведскую промышленность. Согласно К. Эвансу и Г. Ридену, железоделательные заводы в России часто имели две доменные печи, а не одну, как в Швеции, и более обширные кузницы. Кроме того, по их оценкам, русские кузницы имели в среднем пять горнов, тогда как шведские – два. Это означает, что на русских железоделательных заводах зачастую требовалось в два раза больше рабочих (как простых работников, так и мастеров), чем на шведских[449].
Это подводит к закономерному вопросу: поскольку руду, из которой изготавливалось железо, приходилось добывать в Уральских горах, российские железоделательные заводы располагались на территории, которая в то время была очень малонаселенной и вошла в состав Российской империи недавно. Екатеринбург был одновременно местом производства железа и военным форпостом, потому что государство только начинало обосновываться в этом районе. Откуда же в этом месте, где почти не было жителей, брались рабочие?
Несмотря на разницу в размерах, российские железоделательные заводы были очень похожи по организации на английские и шведские, да и процессы, связанные с производством железа, в основном совпадали. Явные отличия отмечались, однако, в организации труда. В Англии мастер по железу, который отвечал за контроль над всем производством, обычно нанимался землевладельцем, а тот, в свою очередь, нанимал угольщиков, шахтеров, печников и кузнецов[450]. В России XVIII в. около 90% населения составляли крестьяне, более половины из которых были несвободными крепостными[451]. Владение землей часто считалось менее важным, чем владение людьми, которые ее населяли и которые исчислялись душами: то есть взрослыми мужчинами, способными работать. Часто сделки между помещиками означали не столько продажу земли, сколько продажу людей, которые жили и работали на этой земле. А. Кахан объясняет это тем, что в России всегда было изобилие земли, но не рабочей силы[452]. В рамках этой системы царь был крупнейшим владельцем государственных крестьян, положение и обязанности которых отличались от положения и обязанностей помещичьих крестьян – частных крепостных[453].
В контексте железной промышленности это означает, что частные железоделательные заводы могли либо насильно переселять крепостных, которыми они уже владели, в малонаселенную глушь для работы на месторождениях руды и печах, либо просто покупать необходимую рабочую силу и затем переселять ее. Закон от 1721 г. позволял владельцам фабрик покупать целые деревни людей, чтобы они работали на производстве, и до середины XVIII в. это распространялось даже на недворянских промышленников[454]. Казенные заводы в значительной степени обеспечивались трудом государственных крестьян, обязанных отрабатывать на них прямые налоги. Исследователи в целом согласны с тем, что быстрое развитие русской железоделательной промышленности было бы невозможно без этих довольно жестких социальных структур[455]. Я считаю здесь важным отметить, что крепостное право ни в коем случае не было специфически русским явлением, хотя некоторые различия по сравнению с Центральной Европой и существовали. В любом случае развитие российской железной промышленности показывает, что вопреки распространенному мнению[456] принудительный труд не вредил производительности или прибыльности. Морально уязвимый, он тем не менее стал в данном случае экономическим преимуществом.
ВОРОТА В ЕВРОПУ
Благодаря таким масштабам вновь создаваемой российской железоделательной промышленности всего через несколько лет армия была оснащена в достаточной степени и появились излишки, которые можно было экспортировать. Однако на пути к тому, чтобы вновь произведенное брусковое железо достигло своих покупателей – как правило, британских купцов, – оставалось еще несколько препятствий.
На протяжении столетий британские торговцы приплывали в Архангельск, чтобы купить русские товары, после долгого и трудного путешествия, которое из‐за погодных условий было возможным только в короткие летние месяцы. Поэтому одной из главных целей Петра I было строительство нового порта, который облегчил бы торговлю с Великобританией и другими европейскими странами. Эти экономические соображения были одной из главных причин для основания Санкт-Петербурга. Россия потеряла прямой доступ к Балтике после заключения в 1617 г. Столбовского мира, по которому Нарва, Рига и Ревель перешли в руки Швеции. Это означало, что русские купцы облагались высокими пошлинами[457]. Петр планировал изменить ситуацию, поэтому уже на третьем году Северной войны был основан Санкт-Петербург, а в 1711 г., через два года после решающей победы России в Полтавской битве, царский двор переехал туда из Москвы. Санкт-Петербург рос с огромной скоростью, во многом благодаря экономике. Вскоре после Северной войны Петр издал указ о переводе торговли из Архангельска в новую столицу, заложив тем самым основу для растущего доминирования Санкт-Петербурга во внешней торговле России[458].
Однако оставалось еще одно препятствие, мешавшее настоящему расцвету российской торговли, – расстояние, которое железу нужно было преодолеть, прежде чем попасть в портовый город. Для понимания масштаба: расстояние от Санкт-Петербурга до Екатеринбурга, только что основанной столицы железа в России, больше, чем до Берлина. В связи с этим требовалось около года, чтобы железо достигло Петербурга, где его можно было продать. К балтийскому побережью были построены новые каналы, соединяющие между собой русские реки, как правило, текущие с севера на юг или с юга на север[459]. Но при этом купцы все еще зависели от времени года: некоторые замерзающие водные пути были судоходны только после таяния льда во время весенних половодий, пока летом реки не обмелели и тяжело груженные суда снова не могли по ним пройти. По данным Гофмана, весь объем произведенного за год железа отправлялся с Урала весной и достигал Санкт-Петербурга к осени того же года, хотя это не совсем соответствует информации, обнаруженной мной в Зундских регистрах.
Для XVIII в. я обнаружила 6141 судно, перевозившее железо из Санкт-Петербурга по морю, и почти все они проходили пролив между Данией и Швецией во второй половине года, обычно в конце лета или осенью. Ил. 1 дает более подробную статистику по месяцам, в которые русское железо проходило через пролив. Для упрощения я взяла только эпоху Семилетней войны, а не все столетие. Однако можно утверждать, что эти сезонные тенденции были устойчивы на протяжении всего XVIII в.
Ил. 1. Количество судов с железом из Санкт-Петербурга в период между 1756 и 1763 годами. Источник: STRO
На диаграмме хорошо видно, что большинство судов проходило через Зунд в сентябре – октябре. Путь из Петербурга в Англию обычно занимал пару недель[460]. Таким образом, если Гофман прав и железо поступало в город осенью, оно должно было храниться там еще несколько месяцев, прежде чем отправиться на рынок. Очевидно, что зимой торговля не могла вестись, так как Балтика замерзала, а весной британским кораблям требовалось некоторое время, чтобы добраться до Санкт-Петербурга, прежде чем начать заключать какие-либо сделки. Поэтому, скорее всего, большинство продаж происходило в конце весны – начале лета.
Еще одной проблемой, связанной с длинными транспортными путями через внутренние районы России, было отсутствие возможности быстро реагировать на запросы покупателя. Огромное географическое и временное расстояние делало невозможным для производителя корректировать продукцию в соответствии с особыми пожеланиями клиента. В Швеции английские купцы нередко запрашивали железные слитки, изготовленные по индивидуальному заказу, поскольку производство там было гораздо более гибким, чем в далеких уральских горах. Поэтому даже в конце XVIII в., в период доминирования русского железа на британском рынке, потребности в нем не были универсальными. Его нельзя было, например, продать купцам в Западной Африке, где европейское железо пользовалось постоянным спросом. Так называемое voyage iron, ковкое железо в брусках, используемое британскими купцами для покупки рабов на западноафриканском побережье, должно было соответствовать специфическим ожиданиям и запросам африканских купцов, чьи высокие стандарты не могли быть удовлетворены русским железом[461].
СКОЛОТИТЬ ИМПЕРИЮ ГВОЗДЯМИ
Сезонность российской торговли железом была важным моментом, который необходимо было учитывать покупателям. Брусок железа был полуфабрикатом, а значит, купцы, приобретавшие его в Санкт-Петербурге, были лишь посредниками в более длинной товарной цепочке. Поскольку английская железная промышленность была небольшой и не могла удовлетворить постоянно растущий внутренний спрос, к 1720‐м гг. все железные изделия на английских мануфактурах, скорее всего, изготавливались из импортного железа[462]. В XVII в. почти все оно поступало из Швеции и, в гораздо меньшем количестве, из североамериканских колоний, но в первой половине XVIII в. на рынок вышло русское железо. В исследованиях соотношение между русским и шведским железом на британском рынке часто изображалось как своего рода соперничество, в результате которого русское железо заняло господствующее положение[463]. Однако в действительности железо бывает разным, в частности, между русским и шведским сортами существовали значительные различия, главным образом в прочности. Более твердое шведское железо использовалось для производства стали и особо прочных изделий, таких как якоря, а русское железо, будучи более мягким и легким в обработке, идеально подходило для производства гвоздей[464]. В то время когда все – от домов и кораблей до повседневных предметов, таких как бочки – было сделано из дерева, британскую промышленность и экономику без гвоздей представить было сложно.
Сезонность поступления русского железа ощущалась и в Англии. Эванс, Джексон и Риден заметили, что оно обычно поступало в английские цеха нарезки, где его превращали в гвозди, в конце лета и осенью; пик работ приходился на декабрь[465]. Это совпадает с моими результатами, полученными из Зундских регистров (ил. 1), хотя с объяснением, которое Эванс, Джексон и Риден дают сезонным всплескам, я не согласна. Они считают это признаком того, что русское железо предназначалось для производства гвоздей, поскольку продольно-резательные машины на водном приводе работали только в зимние месяцы, когда поток воды в реке был достаточно большим[466]. Я бы оспорила это утверждение, указав на то, что производство в России вряд ли было настолько гибким, чтобы приспособиться к специфике английских резательных машин. Железо отправлялось из Санкт-Петербурга тогда, когда это позволяли географические условия, которые подчинялись годовому циклу. Совпадение этого цикла с сезонностью работ на более низком уровне производственной цепочки – скорее удачное совпадение, чем точное планирование.
Будучи амбициозной трансконтинентальной империей, Британия постоянно и во все возрастающем масштабе нуждалась в русском железе. Производство гвоздей было типичным протоиндустриальным бизнесом, который в основном развивался в Мидленде и северных районах Англии, таких как Йоркшир. Сельское хозяйство в этих местах не приносило особенной выгоды, поэтому в течение года возникали недели, а иногда и месяцы, когда работы было мало, и в таких случаях фермеры занимались железоделательным ремеслом, чтобы получить дополнительный доход. Для изготовления гвоздей требовались лишь небольшие горны и несколько дешевых инструментов, что делало это занятие очень доступным. Сама работа – ковка гвоздя из раскаленного стержня – была напряженной, но простой и занимала всего несколько секунд на один гвоздь. Гвоздильщики, как правило, брали железо в кредит и возвращали его через неделю в виде готовых гвоздей[467]. Затем эти гвозди продавались на внутреннем рынке Великобритании или экспортировались. Экспортная торговля имела большое значение, так как гвозди часто производились для удовлетворения потребностей конкретных рынков, в основном в Северной Америке или странах Карибского бассейна[468]. Таким образом русское железо попадало на другой берег Атлантического океана.
Великобритания была не единственным покупателем российского брускового железа в XVIII в., но, безусловно, крупнейшим и наиболее важным. Конкретные цифры (ил. 2) подтверждают этот тезис: доля Англии составляла три четверти рынка, Ирландии и Шотландии – еще 6 и 4,6% соответственно. Именно этим оправдано ограничение в данной статье только англо-русской торговлей железом во время Семилетней войны; при этом я пренебрегаю экспортом, который шел в другие страны.
ЭКОНОМИКА ВО ВРЕМЯ ВОЙНЫ
Подавляющее большинство существующих исследований о связи между войнами и экономикой основано на материалах двух мировых войн XX в. Раннее Новое время в этой области обделено вниманием. Даже в тех работах, которые пытаются охватить тему от Античности до наших дней, события в период с 1500 по 1900 г. появляются редко. Например, труд «Военная экономика и экономические войны» перескакивает непосредственно от Средневековья к Первой мировой войне[469]. Правда, в сборнике «Война и экономика» пять статей из сорока посвящены раннему Новому времени, но это, скорее, делает его редким исключением[470]. В научных кругах существует распространенное мнение, что развязыванию войн часто способствовал меркантилизм, поскольку он был ориентирован на внутренние рынки, а не на стимулирование внешней торговли[471]. При этом логичным кажется вывод о том, что войны мешают развитию экономики, поскольку большое количество ресурсов направляется на военные нужды, а торговле мешают блокады, разрыв отношений со странами-противниками и другие подобные факторы. Поэтому на первый взгляд англо-русская торговля железом должна была пострадать во время Семилетней войны. Но при изучении Зундских регистров картина складывается совершенно противоположная.
Ил. 2. Направления экспорта российского железа из Санкт-Петербурга в XVIII веке (в %). Источник: STRO
Ил. 3 показывает, что за пять лет до войны железо из Санкт-Петербурга в Северное море через Зунд перевозили в среднем 7,6 судна. За семь военных лет это число возросло до 79,6 судна в год – более чем в десять раз. Тенденция роста сохранилась и после войны: за пятилетний период с 1764 по 1768 г. среднее количество судов выросло до 205,8 в год, что может показаться еще более удивительным, учитывая нагрузку, которую война обычно оказывает на экономику.
Как я уже упоминала ранее, развитие российской железной промышленности при Петре I было обусловлено в первую очередь потребностями военного дела. Участвовавшая в многочисленных конфликтах эпохи раннего Нового времени армия нуждалась в железе для изготовления оружия и инструментов. Это, разумеется, касалось и всех других стран, включая Великобританию. Поэтому нет ничего удивительного в том, что спрос на железо в Великобритании во время войны вырос. И все же динамика, которую можно увидеть на ил. 3, вызывает несколько вопросов: во-первых, как торговые отношения между Россией и Великобританией могли быть настолько хорошими – и даже улучшиться – во время войны, когда они были противоборствующими сторонами и должны были считаться врагами? Во‐вторых, почему третье число на гистограмме – годы с 1764‐го по 1768‐й – настолько больше предыдущего, ведь обычно сразу после войны денежные ресурсы истощены, а потребность в оснащении армии и флота снижается? И наконец, что отражают эти цифры: один конкретный промежуток времени или более широкие тенденции в отношениях между двумя странами?
Ил. 3. Среднее число судов, провозивших железо из Санкт-Петербурга через Зунд. Источник: STRO
ЖЕЛЕЗО ДЛЯ «ВРАГА»
Великобритания стала не просто крупнейшим российским покупателем брускового железа – в XVIII в. она была фактически импортером номер один в мире[472]. Поэтому неудивительно, что британских купцов интересовала быстроразвивающаяся российская железная промышленность. Несмотря на то что многие ученые времен холодной войны часто изображали допетровскую Россию как изолированное, негостеприимное место, полное угнетенных крестьян, едва сводящих концы с концами[473], торговые отношения между Британией и Россией на самом деле имели многовековую историю и всегда вызывали взаимный интерес. В XVIII в. дипломатические отношения между двумя странами мало чем отличались от тех, которые Великобритания имела с другими государствами, такими как Франция или Испания. Представление о России как об аутсайдере, «изначально отличном» от остальной Европы, кажется скорее мифом, чем реальностью. Справедливо же то, что в коммерческих вопросах Россия имела весомое преимущество, так как к середине XVIII в. британская экономика оказалась зависимой от российских товаров, таких как железо[474]. Поэтому Россия была разочарована сближением Великобритании с Пруссией в 1750‐х гг. Великобритания, в свою очередь, была недовольна франко-русским сближением[475]. Именно в это время, в середине 1750‐х гг., британские и российские дипломаты вели переговоры о заключении нового торгового договора между двумя странами после того, как срок действия предыдущего, от 1734 г., истек через 20 лет, в 1754 г.[476] В связи с этим обе страны надеялись отложить свои разногласия до начала военных действий в Европе, чтобы не повредить торговле. Однако в реальности им это не удалось. Приоритетом России была война с Пруссией, поэтому, когда Великобритания официально объединила силы с Фридрихом II, в Санкт-Петербурге стало ясно, что Лондон не будет союзником. Тем не менее когда в декабре 1756 г. императрица Елизавета официально встала на сторону Франции и Австрии, она не собиралась разрывать торговые связи с Великобританией. По мнению М. П. Романиелло, этому способствовало то, что Франция продолжала поддерживать Османскую империю[477]. Зачем России отказываться от своего старого торгового партнера ради нового союзника, если Людовик XV отказался сделать то же самое в ответ? Поэтому даже в «низшей точке англо-русских отношений»[478] в 1758 г. британские купцы сохранили свою долю рынка, составлявшую две трети экспортной торговли в Санкт-Петербурге.
Ил. 4. Экспорт железа из Санкт-Петербурга в Англию в скиппундах. Источник: STRO
Ил. 5. Экспорт железа из Санкт-Петербурга в Англию в скиппундах. Источник: STRO
На ил. 4 данные по экспорту сортового железа из Санкт-Петербурга в Англию за XVIII в. В отличие от ил. 3 с данными по среднему количеству судов, ежегодно проходивших через Зунд, на этом графике отображено количество железа, которое закупали английские купцы[479]. Интересно, что годы войны, которые часто сопровождаются резким падением торговли, в данном случае не сильно заметны. Так что англо-русская стратегия, заключавшаяся в попытке отделить политику и экономику друг от друга, явно сработала.
Ил. 5 дает более детальную статистику, позволяющую точнее оценить влияние войны на торговлю. На первый взгляд кажется, что война, наоборот, стимулировала бизнес, и это предположение подтверждается тем фактом, что железо было исключительно важным ресурсом в военное время. Однако тут встает вопрос: почему объем торговли был столь низким перед войной в начале 1750‐х гг.? Показатели в первой половине XVIII в. были в целом ниже, чем во второй, но в конце 1740‐х и начале 1750‐х гг. тем не менее наблюдался заметный спад в экспорте железа в Англию. Причины этого не до конца ясны. С окончанием в 1748 г. Войны за австрийское наследство потребности Англии в железе должны были снизиться. Возможно, это связано и с внутренними проблемами России, такими как задержки в производстве, которые все еще были обычным явлением на тот момент. Однако причиной может быть и несовершенство Зундских регистров как исторического источника. Как я уже говорила, в регистр вносились только товары и суда, которые проходили через Зунд из Балтики в Северное море или наоборот, что, естественно, исключает из статистики все перевозки, которые не доходили так далеко либо потому, что их пунктом назначения был другой балтийский порт, например Гданьск или Любек, либо по каким-то другим непредвиденным причинам.
Романиелло замечает, например, что многие корабли не достигли Зунда из‐за масштабов пиратства и каперства на Балтике в первой половине XVIII в., особенно в период с 1730 по 1760 г., что оказало серьезное влияние как на российскую, так и на британскую экономику[480]. Х. Хиллманн и К. Гатманн при этом утверждают, что успехи британской внешней торговли на фоне войн конца XVIII – начала XIX в. (имеются в виду Война за независимость США, французские революционные и Наполеоновские войны) привели к резкому сокращению пиратства и каперства[481]. И хотя Балтийское море в статье не упоминается, базовые условия кажутся удивительно схожими: во время Семилетней войны крупномасштабные боевые действия на Балтике не велись, Пруссия воевала с Россией и Швецией на суше в Померании. Британский кабинет отклонил несколько просьб прусского короля Фридриха II направить военные корабли на Балтику[482] – предположительно для того, чтобы избежать конфликта с Россией и не подвергать опасности свои коммерческие интересы. Кроме того, совместная конвенция России, Швеции, Дании и Франции гарантировала свободу торговли на Балтике[483] и означала по сути по крайней мере экономический нейтралитет с Россией (и Швецией), благодаря чему английские торговые суда могли проходить Балтику совершенно беспрепятственно. Таким образом, по иронии судьбы Балтийское море во время войны стало более спокойным, ибо сражения велись на суше.
Ил. 5 также показывает, что непосредственно после начала войны торговля железом между Англией и Россией прекратилась. В 1757 г. в Нидерланды все еще было экспортировано 543,5 скиппунда брускового железа, а в Англию, Шотландию и Ирландию официально ничего[484], хотя эти три страны статистически, как следует из ил. 2, были самыми крупными покупателями. Таким образом, несмотря на усилия Великобритании и России, Семилетняя война изначально вызвала разрыв в торговых отношениях между странами. Однако из графика видно, что разногласия удалось преодолеть в короткие сроки и уже в 1758 г. экспорт снова начал расти. Свою роль в этом несомненно сыграла упомянутая выше конвенция о свободе торговли на Балтике, однако такое развитие событий отражает и общую довольно удивительную тенденцию в британской экономике во время Семилетней войны. Чтобы финансировать невероятно дорогостоящий конфликт, британское правительство брало кредиты, которые в конечном счете способствовали существенному росту экономики. В период с 1756 по 1763 г. увеличилась торговля Великобритании не только с Россией, но и со многими европейскими странами, а также Америкой и Азией. Именно экономическая мощь и потенциал, по мнению Н. Фаулер Кён, решающим образом отличали Британию от других участников войны и оказали значительное влияние на ее исход[485]. Фаулер Кён также отмечает, что из‐за отсутствия «обычно вызываемых войной нарушений <…> внешней торговли» общий объем британского импорта вырос на 39% – с 8 миллионов до 11,1 миллиона фунтов стерлингов[486]. Для сравнения: французская торговля за тот же период сократилась на 50%[487].
ПОСЛЕВОЕННАЯ СЛАВА
Итак, преимущество Британии заключалось в общей мощи британской экономики, а не только в российском брусковом железе. Тем не менее торговля с Россией имела для Британии большую ценность. Находясь в противоположных лагерях в ходе Семилетней войны, Британия и Россия не считали себя врагами. У обеих стран были свои интересы и противники – Пруссия и Франция, но при этом они были скорее заинтересованы в поддержании торговли. Иногда такое поведение вызывало критику со стороны союзников: Австрия и Франция были недовольны продолжающейся англо-российской торговлей[488], а Пруссия хотела британской поддержки в Балтийском море[489]. Но в итоге Семилетняя война только увеличила значение России как торгового партнера Великобритании и зависимость последней от русского железа, в то время как англо-шведские отношения ухудшились. Об этом свидетельствует подписание нового англо-русского торгового договора в 1766 г.
Ил. 4 отчетливо показывает, что Семилетняя война стала лишь началом масштабной тенденции в российском экспорте в Англию, которая продлится до конца века. Единственное значительное снижение экспорта железа в последующие десятилетия можно увидеть в 1780‐х гг.: количество брускового железа, отправляемого из Санкт-Петербурга в Англию в этот год, было необычайно низким. Скорее всего, это произошло в результате Пугачевского восстания (1773–1774) и влияло на производство еще в течение нескольких лет; то же самое происходило с другими отраслями промышленности, расположенными в регионе, например с добычей соли[490]. Свою роль могла сыграть и Война за независимость США, в которой Россия встала на сторону американцев.
Однако расцвет англо-русской торговли железом, вызванный потребностями Семилетней войны, продлился недолго. В начале XIX в. благодаря добыче каменного угля английские железоделательные предприятия преодолели зависимость от древесного угля, которого в Великобритании было мало. Это вызвало значительное снижение импорта железа не только из России, но и из Швеции, а также рост внутреннего производства железа в Англии[491]. И хотя экспорт российского брускового железа в Северную Америку и страны Карибского бассейна увеличился, а открытие черноморских портов при Екатерине II позволило расширить торговлю с Левантом и Средиземноморьем, продажи все равно значительно упали и уже не восстановились[492]. Тем не менее динамика производства железа в России не затормозилась[493]. После потери крупнейшего покупателя экспортная торговля железом упала до очень скромного уровня по сравнению с ошеломляющими цифрами конца XVIII в., однако внутренний рынок был более чем способен удовлетворить все еще растущую промышленность. Эванс и Риден показывают, что если в 1782 г. более 60% российского сортового железа шло на экспорт, то в 1822 г. этот показатель составил 16%, а в 1851 г. – всего 6%[494]. Эти цифры служат иллюстрацией огромного потенциала российского внутреннего рынка.
ЗАКЛЮЧЕНИЕ
Анализ англо-русской торговли железом во время Семилетней войны – исследование результативное сразу в нескольких отношениях. Во-первых, оно доказывает важность России в глобальных торговых системах раннего Нового времени. Большая часть историографии XX в., касающаяся экономической истории России, находилась под сильным влиянием главного конфликта своего времени, холодной войны, что заставляло многих западных историков считать Россию страной «изначально несостоявшегося» капитализма, объясняя таким образом динамику, которая привела к Октябрьской революции. Следуя этой линии рассуждений, трудно представить себе, что в XVIII в. Британская империя полностью зависела от российских экспортных товаров, и не только от сельскохозяйственного сырья, такого как конопля и лен, но и от полуфабрикатов типа брускового железа.
Во-вторых, оно показывает динамичное развитие России этой эпохи. Всего за несколько десятилетий Россия превратилась из страны со слаборазвитой железной промышленностью, неспособной удовлетворить потребности даже собственных вооруженных сил, в крупнейшего экспортера железа в мире. Стоит также отметить, что эта торговля в основном осуществлялась в Санкт-Петербурге – совершенно новом городе, который поразительно быстро превратился в важнейший порт внешней торговли России.
Англо-русская торговля железом помимо всего прочего служит иллюстрацией географической сложности переплетений в мире раннего Нового времени. Русское железо добывалось и ковалось в Уральских горах и должно было преодолеть значительные расстояния, прежде чем попасть в Санкт-Петербург. Оттуда его перевозили в Англию, где происходила вторая часть производственного процесса, превращающая железо в важный товар повсеместного использования – гвозди. Значительная часть гвоздей после этого транспортировалась далее и продавалась в североамериканских колониях или на Карибах.
Об этом стоит помнить, возвращаясь к Семилетней войне, в которой Великобритания и Россия неожиданно оказались в противоборствующих лагерях. Было бы естественно предположить, что этот конфликт положит конец торговле между странами или по крайней мере затруднит ее. Однако данные, полученные из Зундских регистров, показывают, что все было наоборот. Вместо того чтобы сократиться, количество железа, экспортируемого из Санкт-Петербурга в Англию, увеличилось и продолжало расти после окончания войны. Торговля была настолько важна для обеих стран, что они были готовы игнорировать политические разногласия и даже просьбы своих союзников.
Итак, успех англо-русской торговли железом в конце концов оказался недолговечным. Но она сыграла значительную роль в истории успеха Британской империи в XVIII в., в ходе Семилетней войны и после нее. Равным образом доходы от этой торговли внесли свой вклад и в превращение Российской империи в одну из ведущих держав на европейском континенте.