Корреспонденции из Лондона ужасного гнета миссис Гранди,
вооружась против нее не памфлетами, не спичами, а именно художественным талантом.
Это Оскар Уайльд — известный у нас, кажется, больше понаслышке, — да и то не литературными трудами, а громким процессом по обвинению в противоестественных грехах, предусмотренных у Крафт- Эббинга.
Блестящий философ, великолепный стилист, по силе и яркости своих произведений — достойный соперник Ницше, имеющий даже перед ним преимущество классической законченности, — он стал бы кумиром русской публики, если бы только его речи достигли до нее.
Его «Упадок лжи» — удивительное предвосхищение горьковского «Дна». Его экзотические вкусы, красочная, яркая манера — имеет свои отзвуки в творчестве нашего Андреева. И наконец, мягкая элегичность тона, общая нежность колорита — все это сближает его с че- ховщиной…
Ученик Рескина, Уайльд был сторонником «самоцельного искусства» именно потому, что противоположная доктрина была обязана утилитарным стремлениям «Спирьки».
Словом, он весь наш, целиком наш, телом и душою, и я не знаю, что думают гг. русские переводчики, лишающие русскую публику общения с одним из самых близких ее родственников.
Но ведь кроме него нет ни одного протестанта, ни одного достаточно сильного человека, кто смог и посмел бы сказать — великому народу:
— «Ты жалкий и пустой народ»*.
Все поют хвалу добродетелям и невинности миссис Гранди. Она же, звеня ключами и шелестя страницами приходорасходной книги, умиляясь собственными достоинствами, — смело шествует вперед «во имя равенства и пищеварения», — вперед без мечты, без томительных блужданий, без страстных попыток найти новый, истинный путь…
14
ЕДИНЕНИЕ НАРОДОВ
Лондон (От нашего корреспондента) 6 (19) ноября
Сегодня все газеты переполнены уверениями, что английская нация на редкость горячо и пламенно встретила вождя Италии и что узы, существовавшие прежде между двумя странами, теперь благодаря этому упрочились будто бы до чрезвычайности.
Но, во-первых, где показатель этой теплоты? То, что много народу собралось поглазеть на процессию? Но кто же не знает, что англичан интересовал в данном случае исключительно спорт и что будь это гонка моторов или петуший бой — народу собралось бы и того
больше? А во-вторых, — где же зависимость между этим 1903
глядением и «узами»? Ясно, что никакой.
И напрасно газеты толкуют об упрочении этих уз.
Совсем напрасно. Никогда еще — и это признают все правдивые наблюдатели английской жизни — не было у англичан такой неприязни к иностранцам, как теперь. Даже во времена последней войны, развившей джингоизм и националистические страсти, — не замечалось ничего подобного. Тогда все это было на отвлеченной подкладке «патриотического чувства». Теперь — на почве экономики. А почва экономики — для английской буржуазии куда ближе, чем всякая другая.
Вот и получилось, что нам — иностранцам — просто житья нет в Лондоне. Нанимаете вы квартиру — по вашему произношению узнают иностранца и отказываются сдать. Мое знакомое семейство, — французы, наняли прислугу-англичанку. Два дня побыла — и заупрямилась. Со слезами на глазах повторяла она: «Не хочу служить иностранцам — лучше мне с моста сброситься».
А работа у французов была легкая, куда легче, чем у англичан.
Евреи, которые до сих пор жили с англичанами необычайно дружно, — теперь стали жаловаться. Они — лучшие лондонские портные — брали на себя подряды по поставке готовых платьев почти во все модные магазины. Работа их славилась. Когда вы покупали себе плащ или пальто, вам говорили, что они из Ист-Энда — и это была высшая похвала.
Теперь не то. Англичанин, загипнотизированный воплями империалистов о гибели национального производства, раньше всего требует от продавца гарантии, что на его товарах даже прикосновения не было «нечестивой руки иноземца».
И евреи стали терять заказы. На них уже посматривают косо, как на конкурентов, чего не было прежде, когда над английской нацией не висел ложный призрак чемберленовских пророчеств…
Сам Чемберлен то и дело громит иностранцев в своих зажигательных речах. Не дальше как вчера в борьбе с Кобденовским клубом — он попытался дискредитировать это учреждение указанием, что члены его – иностранцы. Большего обвинения, по его мнению, и быть не может. Кобденовский клуб счел себя обиженным — и пригласил ex-министра к себе, чтобы показать ему списки своих членов и их английскими фамилиями реабилитировать свою честь.
Об иммиграционной комиссии я уже писал вам, так что с проектами учреждения черты оседлости вы уже знакомы, — мне остается только прибавить, что эта якобы целесообразная неприязнь к своим соседям остается у англичан даже тогда, когда самая цель давно исчезла. Верные традициям, они целыми столетиями держатся за давно ненужные, давно бесцельные вещи, учреждения, отношения.
Сказал же мне здесь один врач, когда я спросил его, почему он — консерватор:
— Мой daddy (папаша) был консерватором — не стану же я изменять своему daddy!
Корреспонденции из Лондона Резон — для сорокалетнего
мужчины!
Так и с человеконенавистничанием: оно здесь может передаваться по наследству, и пускай Англия тридцать раз побьет соперников на международных рынках, уайтчепельским евреям уже не вернуть своих заказчиков. Daddy возьмет верх надо всякими резонами.
Итак: короли могут приезжать в Лондон хоть каждый день, флаги могут застилать собою все небо, тысячи любопытных могут с шумом бежать за раззолоченными колясками, — братство, единение, узы — здесь решительно ни при чем…
15
ИЗ СТАТЬИ «О г. ПРИЛУКЕРЕ»
(Письмо из Лондона)
II
Есть у англичан масса золотых черт в характере — и эти черты делают их удобнейшим материалом всякого рода афер со стороны иностранных жуликов.
Все они, во-первых, удивительно правдивы. О. Уайльд жалуется: даже газеты стали говорить правду, — пишет он. Правдивость же эта — заставляет их верить всякому чужому слову. Они доверчивы просто до смешного. Сами не лгущие — они и представить себе не могут, что кто-нибудь другой тоже стал бы лгать перед ними.
Это во-первых. А во-вторых, они удивительно отзывчивы на все общественные несчастья.
В эпоху русских голодовок — больше всего пожертвований было из Англии.
Большинство университетов, госпиталей, школ — содержатся на частные средства. Всякий средний англичанин вносит ежегодно сотни рублей — в помощь — как они говорят — нации, вносит без треску, без газетных похвал, без благодарственных депутаций. Ничего этого не нужно там, где нация и личность — одно целое.
Расскажу маленький эпизод из этой области.
Жил некий м-р Тэт. Богатый был человек, выстроил он недалеко от парламента большой дом. Стены его увесил лучшими картинами. И когда все было готово, он отправил мэру письмо:
«Дорогой сэр! Приношу городу в дар свою картинную галерею — с тем условием, чтобы имя мое осталось в неизвестности до моей смерти».
После этого коротенького письма — город стал владеть одной из лучших картинных галерей в мире, вместившей в себе все сокровища саксонского художественного творчества. Если бы м-ру Тэту сказали, что он — благодетель, он удивился бы. До такой степени его я слилось с окружающим обществом, до такой степени тож- 1903
дественны их воли, что отделить их друг от друга стало уже почти невозможно.
Кроме доверчивости и щедрости — англичане еще чрезвычайно чувствительны ко всяким страданиям на социальной почве. Как люди с сильно развитой общественностью, они чутки ко всему, что могла создать неуклюжая общественность других стран.
Если вы проповедуете, скажем, что у всякого петуха есть Испания, и если вас хотят засадить за это в сумасшедший дом, — приезжайте в Англию, расскажите на перекрестке о своих «страданиях» — и рассчитывайте на целый ливень пенсов.
Всеми этими тремя обстоятельствами пользовались многие ловкие люди. <...>
16
Лондон (От нашего корреспондента) 25 ноября (8 декабря)
<...> Россия понесла колоссальную потерю: умер Г. Спенсер. Говорю: Россия, ибо ни для кого он не был так близок, как для нас. Когда в Англии его еще почти никто не знал и он должен был ходить со своими рукописями от одного издателя к другому, всюду получая отказы, — имя его гремело по Руси и под могучим пером Н. К. Михайловского с детства сроднилось с нашими душами.
В Англии его и теперь читают только специалисты, у нас на нем воспиталось целое поколение — и теперь в беглой заметке я, конечно, не могу говорить ни о чем ином, кроме смысла этого воспитания.
Он пришел к нам после 60-х годов. Это время у нас уже сдается в архив под ярлычком утилитаризма, — и напрасно. Это — эпоха веры в разум, в его силу, в его призвание царить над миром. Писаревщина — это измерение всех жизненных явлений аршином голого разума, причем признается в качестве постулата, что все разумное — полезно. Что разумность и утилитарность — синонимы. Что ежели, кроме мыслительности, вытравить из человека все его остальные духовные проявления, то человек этот будет счастлив.
Но если разрушить этот постулат и предложить человеку писа- ревской культуры выбор: разум или пользу, — он взял бы разум, он все жертвы принес бы разуму, он на смерть пошел бы в его защиту. Это несомненно для всякого, кто хоть сколько-нибудь знаком с этой эпохой. В 70-х годах начались паллиативы. Были привнесены еще кой- какие элементы к суровому аскетизму учителей. Зазвенело искусство, Достоевский наделил разум — преступлением, а светлое покаяние отдал чему-то другому. Толстой дал нам Платона Каратаева, человека инстинктивной, бессознательной народной души. И главное, просла-
Корреспонденции из Лондона вил эту бессознательность, эту
стихийность. Русская жизнь во многом подтвердила это банкротство разума. В душе у многих было смущение и тайное недоверие к прежним богам, — нужна только идеология этого недоверия, только научное его подтверждение.
И такую идеологию дал нам Спенсер, с помощью которого Н. К. Михайловский утвердил свою теорию субъективизма, которая к разумной истине прибавила еще и душевную справедливость. Вот почему — русским Спенсер пришелся больше ко двору, чем кому-нибудь другому.
Хотите иметь всю философию Спенсера в двух строках, где, как в химическом экстракте, улягутся все его эволюционные, и все прочие, принципы — возьмите такие его слова:
«Милль полагал, что цель (the object) жизни — знание и работа. Мне думается, что цель знания и работы — жизнь».
Вот та идеология, которую так страстно жаждало наше общество. Собственно, эти слова Спенсера ничего, кроме ясного утилитаризма, не заключали, но кто же мешал нам понять их в смысле защиты тех привходящих к разуму элементов, против которых так неразумно восстановило нас предыдущее поколение? Мы так и сделали.
Спенсер помог нам в этом — вечное ему спасибо.
17
ВИЛЬЯМ СТЭД И ЕГО ПРОЕКТЫ
Лондон (От нашего корреспондента) 9 (22) декабря
I
Популярный в России журналист Вильям Стэд выступил недавно с новым проектом, который произвел здесь большое впечатление.
С ним это случается часто. У него даже правило такое завелось — ежемесячно ошеломлять чем-нибудь своего читателя. Чем — это для него совершенно безразлично.
— Слышали, господа, какую штуку выкинул этот Стэд! — говорит публика при каждом появлении его новой статьи, и Стэду ничего больше не надобно. В этом «слышали» вся его цель. Но достигает ее он так блестяще, с таким эффектом и ловкостью, что охотно забываешь всю неуважительность этой цели и преклоняешься перед средствами ее достижения.
Месяца три назад Стэд объявил, например, что некая m-me Бур- чель, по профессии ясновидящая, предсказала ему белградскую катастрофу задолго до июня*. К статье приложены список свидетелей, их адреса, портреты и т. д. Стэд волнуется, поет гимны спиритизму, основывает спиритическое общество — и все это горячо, суетливо, с задором, с трезвоном во все колокола.
Проходит месяц — спиритизма нет и в помине. 1903
Стэд — эсперантист. Всемирный язык под его пером превращается в истинное благодеяние для страждущего человечества: нивы утучнеют, науки процветут, а лев уляжется рядом с ягненком.
Следующая книжка — и Стэд толстовец. Как спиритизм совмещается с «Плодами просвещения» — это секрет Стэда, но по его кипучим строкам читатель вправе предвидеть, что вся жизнь страстного журналиста отныне будет посвящена служению великим идеям яснополянского мудреца.
Но к следующему 15-му числу — Стэд уже политик. Он яростно «противится злу». На троне его сердца — Гульд. Нет в мире никого, кроме Гульда. По отношению к соседним государствам Стэд в этой книжке «строг, но справедлив». В книжке господствуют выражения: «идея политического равновесия», «голос общественной совести», «идеальные требования народного духа» — словом, Гладстон, да и только!
И так — двенадцать раз в год. И всюду неизменная увлекательность, неизменный пафос. Ибо каждую истину он узнал только вчера, каждая идея имеет для него обаяние новинки. Всюду — он больший марксист, чем сам Маркс, — и потому всякий марксизм тяготеет над ним ровно четыре недели.
Многое в нем напоминает нашего Дорошевича. Та же неглубо- кость общих воззрений, та же приспособляемость ко всякой теме, то же богатство пестрой эрудиции, которой хватает только на одну эффектную статью. Разница в том, что г. Дорошевич все эти свойства применяет к комментированию существующих условий жизни, а Стэд сам изобретает эти условия. Он inventor1 по преимуществу.
II
Вот и теперь. В 12-й книжке своего «Review» он с треском выдвигает проект реорганизации газетного дела…
Но раньше — два слова о самом деле.
Часу в четвертом вечера по всем главным улицам Лондона стремглав пролетают велосипедисты. У каждого за спиною целая кипа красных или зеленых пакетов. Это газетчики. По обочинам мостовой, в десяти шагах друг от дружки, их дожидается отряд 8—9-летних английских граждан. Они на лету схватывают брошенные велосипедистами газеты — и рассыпаются по всем закоулкам города, покрывая их звонким воплем: