Корреспонденции из Лондона ни о суете мирского, о тщетности и преходящности людских почестей, как все это было брошено, все они выстроились «во фрунт», скосили по-солдатски глаза, сделали под козырек — и рявкнули что-то, ни дать, ни взять — «Здравия желаю, ваше-ство».
«Бутс, Бутс», — заговорили в толпе. Седой человек оглядел всех начальственным взором, сделал несколько замечаний отнюдь не небесного характера — сел и уехал.
Это их начальник — генерал Бутс. Он только что возвратился из Америки. Он был там 8/2 лет. За эти годы Армия спасения значительно пополнила свои эскадроны. 7 лет назад в Соединенных Штатах было 2 000 ее офицеров, теперь 3 280. Генерал склонен видеть в этом увеличение праведников. Не проще ли считать это увеличением числа любителей легкой наживы? Прежде казарм было 700. Теперь 900. Прежде над армией только посмеивались, — теперь Рузвельт и почти все сенаторы — ее открытые адепты. «New York Herald» — этот полновластный владыка общественного мнения западного полумира — восторженный певец Армии шасения.
Кого же спасает эта армия? Кто из утопающих протянет руки к ее розовым нашивкам и блестящим пуговицам? Чья закоснелая душа смягчится при треске ее барабанов? Кого уведут ее заученные речи, — «от ликующих, праздно болтающих, обагряющих руки в крови»?* Ясно, что никого. Для этого нужно не шутовство, не обряд, не солдатская выправка, а нечто такое, чего у этих беснующихся барабанщиков и в помине нет.
А если так, то почему существует армия?
Потому что взвизгивание на перекрестке — легче всякой другой работы, на какую способны эти люди.
Чем же объясняется успех такого лицемерного учреждения в английском обществе? Уже не изобилием ли старых дев? В таком случае у всех у них имя — мисс Гранди*.
13
О БУРЖУАЗНОСТИ
(Письма из Лондона)
I
Первобытному человеческому сознанию, чуждому идеи самоценного, независимого я, — присуще представление о счастьи как о чем- то внешнем, о чем-то, связанном с той или иной обстановкой, с тем или иным положением.
Обыкновенно случается так, что это сознание связывается с каким-нибудь определенным временем или даже с определенным местом.
И это вовсе не зависит от высоты идеалов блаженства. Каковы бы ни были эти идеалы, принадлежат ли они Ибсену или Иван Иванычу, — гипноз может быть так силен, что даже ибсе- 1903
новские требования от жизни — требования суровые и непреклонные, — отлично могут быть сочетаемы с той или другой точкой на географической карте.
Чуть в мир выбрасывается новый титанический вопль о счастьи, сейчас же жажда его перевоплощается в жажду того тридевятого царства, где это счастье может быть осуществимо.
Гете, Шиллеру, Ницше — нужна была древняя Эллада. Современное иудейство все свои душевные запросы воплотило в достижении Сиона.
Наши родные чеховские три сестры в горячечном, бредовом исступлении тоски бессмысленно выкрикивают слово — Москва.
В конце восемнадцатого века такой Москвой был для них Париж. В середине прошлого — Германия. Теперь пределы мечты разрослись — и всяческими плюсами стала наделяться та неясная, туманная, волшебная страна, имя которой — Заграница.
Словом, почти все взыскующие счастья, взыскуют в то же время и града…
Но характерно, что у Эдгара По рыцарь спрашивает дорогу в Эльдорадо у тени, у призрака:
«Shadow», said he, «Where can it be — This land of Eldorado?»
(О призрак! Где бы могла быть эта страна Эльдорадо?)
Ибо все это дело призрачное — все эти искания да метания. Несолидное дело. Вот Глеба Успенского судьба целую жизнь гоняла из одного конца Европы в другой, а чего человек искал? Гармонии, бытия, равновесия! О таких вещах разве можно спрашивать у кого другого, как не у теней? Не у городового же спросить, в самом деле.
Один из таких искателей гармонии — славный русский поэт, — разочаровавшись в своем обожании эллинского мира, отправился в поиски за этой самой гармонией — туда, откуда я теперь беседую с вами, и, обращаясь к этому «зеленому острову» (который для многих из нас является воплощением заветнейших стремлений), писал:
...Но детям юного и бедного народа, Случайно брошенным к тебе на берега, — Не по сердцу твоя угрюмая свобода, Нам жизнь твоя скучна, противна и узка. Иль в хаосе у нас средь варварского пира, Средь безобразием кишащей полутьмы В зачатке носится ядро иного мира, И свет над бездною уж будто видим мы…
(Щербина. «На острове»)
Корреспонденции из Лондона Ну, «свет над бездною» —
это, конечно, пустяки… Предоставим этот свет в полное ведение Василия Васильевича Розанова и иже с ним. А насчет прочего всего надо подумать, много подумать надо.
Если мы захотим смотреть своему сердцу прямо в глаза, нужно будет сознаться, что скучно и нехорошо живется в том самом месте, которое мы населили призраками своего идеала…
Духовная жизнь сведена в Англии к нулю. Все в прошлом. Попробуйте назвать хоть одного вождя, хоть одного духовного пророка. Джером Клапка Джером? Конан Дойль?
Весь книжный рынок заполнен — или шаблонными памфлетами, словно списанными друг с дружки, до тошноты усеянными именем постылого Чемберлена, или описаниями убийств, привидений, клятвопреступлений — и вообще всего того, чем так богат наш Никольский рынок для услаждения жеребцов во образе человеческом.
Душа народа ушла в политику. Это хорошо — если человек сам ведет свое хозяйство, но ведь должен же он помнить, что, помимо кухни, — существует еще огромный мир с необъятною бездной синего неба, с вечными звездами, что кроме вопроса: выгодно ли покровительствовать колониям пошлинами, есть еще и такие вопросы:
— В чем состоит существо человека?
Кто он? Откуда? Куда он идет?
Кто там вверху, над звездами живет?*
Забыть про эти вопросы — это значит забыть своего Бога живого, опустошить свою душу, презреть высшую красоту, высшее величие, высшее мучительнейшее счастье человеческое.
И что это за проклятие для этого скованного Прометея, для духа человеческого — что чуть настает пора спокойствия, тишины, мира, — пора беспрепятственного развития, сытости, единения и свободы, когда только бы и творить, только бы и возноситься, — так он сейчас же и иссякает, сводится на кухонные рецепты и на изобретение лучшей ваксы для чистки ботинок. «Босяку» же, нашему родному герою, такая вакса не нужна — уже хотя бы потому, что у него нет ботинок. И потому небо дрожит, когда он взывает к своему Зевесу:
Ich dich ehren? Woffir?
Hast du die Schmerzen gelindert
Je des Beladenen?
Hast du die Thranen gestillt
Je des Gedangsteten?...[134]
Подобно тому, как у лесных муравьев — крылья вырастают только тогда, когда они стремятся к своим возлюбленным, и отпадают по
достижении этого стремления, — так и у англичан от- 1903
пала вся духовная мощь и красота, чуть только то, к че-
му стремился их дух, было достигнуто…
Я свел здесь знакомство с несколькими литераторами. Между ними большинство — молодежь. Боже, как далеки эти люди в высоких воротничках и сияющих цилиндрах от той бесшабашной, дружной богемы, которая за полночь оглушает своими спорами и песнями высочайшие чердаки Франции, России, а иногда и Германии. Студенчество — здесь если и спорит, то только насчет величины своих мускулов, если и читает что-нибудь, помимо «лекции», так это racing news, who’s who in football135, и больше ничего. «Хорошего» студента здесь никогда не отличишь от жокея, доктора и адвоката (атторнея) — знают свое дело, но если вы зададите им несколько вопросов о Диккенсе, например, — они вам ответят:
— Извините, это не моя специальность!
Нет размаха, нет духовной широты, в область духа вносится то же разделение, как и в области фабричного труда… Оттого-то у них иссяк источник творчества, оттого-то на смену Китсу, Шелли, Байрону и Броунингу — не приходит нынче никто…
II
Конечно, — национальные особенности здесь не виноваты. Джон Буль остался по-прежнему — настойчивым, трудолюбивым, основательным, переменилась его общественная роль, и эта-то перемена так губительно отозвалась на его духовной жизни. В этом оскудении виновата, по-моему, — крайне буржуазная роль английского общества. Простите, старое, затасканное слово, но, право, оно самое верное.
От одной одесской гимназисточки, которую папаша не отпускал в парк, я слыхал такое выражение:
— Ах, мой папа такой ужасный буржуа!
Поэтому паки и паки извиняюсь, что привожу такое гимназическое определение, — но иного подыскать не умею.
Чуть вы попадаете в Лондон — вам бросается в глаза не его свобода, не его культ человеческой личности — о чем вы так много были начитаны, а затхлая, фальшивая, обстановочная атмосфера буржуазности.
Вы видите семью, которая является, по слову Стриндберга, «учреждением для приготовления пищи, прачечным и гладильным заведением», с лживой, показной, симметрично расставленной обстановкой в «доме».
Кажется, опрокинь два-три стула, задуши эту канарейку в клетке — все бы легче стало, солнце бы в окно заглянуло… Дом проприе- тера136 — разбогатевшего, безвкусного, — вот что такое закулисная Англия, о которой книжки ничего у нас не говорят, но с которой всякому «взыскующему града» — приходится считаться.
Корреспонденции из Лондона Слово beggar (нищий) — бранное слово. Устранив паспорт — здесь заменили его одеждой, и если у вас нет денег, чтобы завести себе сюртучную пару, — вас будут встречать презрительными улыбками.
Святость семейного очага раньше всего. Поэтому, ежели Генрик Ибсен сомневается в этой святости, наш «проприетер» не посмотрит на свою свободу печати, а так заулюлюкает на него, что хоть бы иному борзятнику впору.
В области искусства — у него перепроизводство. Недостаток искры таланта, творчества, фантазии — для него заменяют усовершенствованные машины; гравюру он заменил автотипией; художественные портреты — огромными фотографическими снимками. Пение и музыка — он наслаждается ими благодаря фонографу.
Мало того. Он приспособил все искусства к своему домашнему обиходу… Теперь есть «художественные» обои, художественные стаканы, художественные умывальники, и мало ли что еще?
Но художественность их чисто механическая, души там не затрачено ни на грош, да и где ему достать эту самую душу? За прилавком, что ли?
Потому-то он и неба никогда не видал… Это ведь «не его специальность» — небо! А разные Dreamers137, которые хотят —
...Небо здесь воскресить на земле*, —
просто блажат, потому что у них нет никаких business…
Что же касается «взыскующих града», то на этот счет английский буржуа далеко превзошел нашего. Он слишком хорошо понял, что капитал, вложенный в «девственное», новое предприятие, — дает гораздо большие проценты, чем тот, который хранится на Lombard Street^. И началось беспрерывное, систематическое бегство из Лондона всего, что хоть сколько-нибудь было еще живо, что сохранило былую энергию и смелость. Австралия, Уганда, Канада, Южная Африка — вот их «взыскуемые грады».
Но как разнятся их стремления от всех вышеуказанных, и как солидны, как вещественны те shadows [138], у которых они спрашивают дорогу.
В метрополии же осталось все закостенелое, рутинное, медленно влачащее скучные дни свои.
III
Но в чем же выражается борьба с этим классом? У нас она всецело переведена на литературу. И в силу наших российских условий — на литературу художественную, философскую, — то есть именно на самые отдаленные от борьбы лите- 1903
ратурные области.
В художественной литературе это у нас устроено так: берется, пункт за пунктом, весь жизненный уклад противоположного класса — и изображается черными, мрачными красками. А новый класс — сплошь целиком розовый.
Так поступал Омулевский, так поступал Михайлов-Шеллер, таким же был в своих общественных романах покойный Станюкович — вообще, все, у кого в руках была только черная да белая краска.
Но с течением времени, когда классовые отношения усложнились, когда «Спирька» Елпатьевского надел блестящий цилиндр, стал думским гласным и пошел произносить громкие речи о промышленности, о капитале, о культуре, — Спирькиным врагом стал нежный художник, мастер полутонов, нюансов, матовых, робких красок, — и в его освещении мы поняли весь ужас Спирькина нашествия, именно потому, что Спирька был у него не черный, а серый.
Серый, как туман, что встает над болотом, когда на него глянет солнце, — серый, вязкий, непобедимый, ужасный своими мягкими, незаметными объятьями.
Таким солнцем был Чехов, и никакие памфлеты, никакие карикатуры, никакие речи в Гайд-Парке — никогда не могут быть столь решительным средством в борьбе со Спирькой, как эти неслышные стоны всепрощающего художника…
Нужно ли говорить о влиянии топорных, лубочных, но близких нынешнему пошехонцу — творениях Горького?
Потом Андреев — с его непосильной задачей вылить на бумагу всю сложность, всю запутанность, все одиночество Спирькиных врагов. И главное, опоэтизировать это одиночество и эту сложность, привлечь к ним наши симпатии. А раз к ним, то и к носителям их, конечно.
В Англии ничего этого нет. Потому что англичанам незачем по кривой ходить. У них художественная литература — не для бородатых, серьезных людей, не для «настроений» и классовых влияний, — а для отдыха, для досуга, для развлечения.
А кто за отдыхом и развлечением станет здесь гоняться?
Натурально, никому другому, как Спирьке.
Вот и выходит, что здешняя художественная литература вся сплошь пишется для Спирьки; отсюда ее погоня за «интересностью», за экстравагантностью. Отсюда ее эффектность, — отсюда вся эта туча журналов pour rire, где авторы неукоснительно бранят тещ, адвокатов, докторов и т. д.
У нас к этому присоединили бы еще и рогатого мужа, но это было бы покушением на первую Спирькину заповедь о святости ночного халата — с семейным очагом в совокупности.
За несколько столетий Спирькина влияния в Англии, — я могу назвать только одного художника, который взялся за протест против