— Дрейфус! Япония! Чемберлен!
Не пробежали они и двух кварталов — газета вся распродана. С полными карманами медяков становятся они на прежние места и снова улавливают цветную бумагу, где мокрыми еще буквами передается начало речи Гикс-Бича, которую тот еще не окончил в парламенте.
выдумщик, фантазер (англ.).
Корреспонденции из Лондона Вечерние газеты вроде
«Star», «St.-James», «Westm. Gaz.» — выходят по нескольку раз в день, так что детям приходится поджидать велосипедистов раза 4—5. Когда распродан последний выпуск, они становятся в последний раз на свои места, и тот же deus ex machina139 велосипедист отбирает у них выручку, уделяя известный ее процент в их пользу.
Как видите — вся так называемая «экспедиционная» часть газеты происходит под открытым небом. Не мальчики являются в контору, а контора к мальчикам. Все концы громадного города одновременно наполняются газетой — именно ввиду того, что гора подходит к Магомету.
Казалось бы, чего лучше! Но Стэд в такой — сравнительно — мелочи усматривает корень всех зол.
Во-первых, вследствие такого порядка читатель разобщен со своей газетой, говорит он. Редактор является для читателя «чем-то вроде великого тибетского ламы, который, сидя в тайниках своего святилища — никем не видимый, — как оракул, изрекает истину перед читателями, которых он тоже и в глаза не видал»...
По мнению журналиста — все это нужно изменить. Нужно «перебросить мост через бездну между читателем и писателем». Нужно, «чтобы газета служила не только передаточником разного рода новостей, а и вселяла в читателя моральную, политическую, социальную, интеллектуальную силу». Чтобы всякий пишущий мог проследить судьбу своих идей, после того как они воплотились в ровные, плавные строки, словно узор, ласкающий глаз.
Нужно, чтобы читающий каждую секунду чувствовал, что газета создана для служения ему, связана с ним кровными узами, что она его детище, его произведение…
Как же это сделать?
Здесь начинаются планы Стэда.
В будущей своей газете, которая станет выходить в начале 1904 г., Стэд хочет применить раньше всего принцип «конторской подписки». Мы опустим его рассуждения по этому поводу — и перейдем к сути.
Суть же в том, что для своих подписчиков Стэд основывает двадцать клубов в различных частях города.
В клубах этих проектируется самое тесное сближение читателей с сотрудниками стэдовского органа.
Читателю предоставляется право — нет, это даже вменяется ему в обязанность! — вмешиваться во все литературные дела своей газеты. Он не понял такой-то статьи — в клубе ему объяснит ее сам автор140. Его интересует такой-то вопрос — в клубе он будет разработан общими усилиями, и для газеты будет написана статья в со- 1903
трудничестве с читателем.
И кроме этой громадной заслуги — сближения двух каст, литературных потребителей с производителями, — каст, от разъединения которых так ослабляется сила литературы, — у клуба будут и другие заслуги.
Читатели ведь тоже сблизятся между собою, создадут корпорацию. Их направление — общее им всем хотя бы уже потому, что на газету не подпишется человек иных убеждений, это направление окрепнет и выяснится при совместной работе…
18
НИЩИЕ В ЛОНДОНЕ
Лондон (От нашего корреспондента) 11 (24) декабря
Длинное здание. Над воротами качается от ветра тусклый фонарь, и желтое пятно его света пляшет на дощечке, прибитой к воротам.
Измученный голодом, сыростью и вынужденной ленью, грязный, всклокоченный человек подошел ночью к этой дощечке и прочел:
«Всякий, у кого нет крова, кто хочет есть, кому нужна медицинская помощь, — прямо входи сюда. Двери открыты днем и ночью».
Человек прочел это и пошел прочь. Пошел мимо библиотек, художественных галерей, благотворительных учреждений, музеев — мимо всего, что веками было выстрадано для его счастья, и направился к Темзе, над которой величественно высится узорное здание парламента.
Там он постоял, стуча зубами, и долго смотрел вдаль, на другой берег реки, где из тысячи фабричных труб с грохотом выбрасывались в пустое небо красные глыбы огня — выбрасывались тоже во имя его, человеческого, счастья.
И словно в насмешку над всеми этими заботящимися о нем учреждениями, он наутро был вытащен из Темзы холодным и синим трупом, которому уже больше не нужно ни парламентских биллей, ни благодеяний рабочего дома, ни грохота фабричных колес.
Что же это значит?
Человеку, либерально настроенному, — ничего не стоит объяснить все это таким, примерно, образом:
Нищий не пошел в рабочий дом — потому что у всякого, кто пользуется покровительством этого дома, отнимаются избирательные права. А британец так дорожит своим избирательным правом, что лучше расстанется с жизнью, чем с ним.
Что же касается парламента, то этот последний оказался потому бессилен удержать в живых самоубийцу, что не провел таких-то и таких-то законов. (Либеральный человек даже знает, каких.)
И так далее. Выходит, что нужно только изменить два-три винтика в огромных общественных машинах, и на зеленом острове все ста-
Корреспонденции из Лондона нет благополучно. Поэтому люди здесь только и хлопочут, что об этих винтиках, а об уничтожении самих машин и о замене их новыми — никто и не подумает. Англичанин — по слову поэта —
...все определил, исчислил и размерил; Его насущное по нем — и так умно, Что осмеют того, кто б дерзко не поверил, Что жизнию такой и всем бы жить должно.
Об одном из таких «винтиков» — о борьбе с нищенством — я и хочу рассказать вам теперь. Это самая злободневная тема в предрождественское время.
Как известно, нищенство строго воспрещено в Англии. Только калеки имеют право словесно покуситься на ваш карман. Но воспретить — не значит еще искоренить. И потому нигде нет стольких попрошаек, как на лондонских улицах. Ввиду же парламентского воспрещения — нищенство прикрыто разного рода предлогами, и ложь стала почти его синонимом.
Как же бороться с этой ложью?
Казалось, следовало бы уничтожить причину зла — парламентское воспрещение. Но нет. В машину вводится новый винтик, добавочный, а старый оставлен в полной силе. Я говорю о тайном полицейском агентстве, на обязанности которого — искоренять среди нищих обман и симуляцию болезней.
Это, конечно, заставило обитателей лондонских трущоб только сильнее навостриться в своем искусстве, и скоро возникла целая школа мнимого членовредительства, школа, выдвинувшая своих гениев, своих героев, свой устав и т. д.
Во главе общества для борьбы с «Mendacity in Mendicity»1 стоял до сих пор m-r Иосиф Бозлей, беседу с которым я и приведу теперь:
Бывают ли случаи нарочитых телесных повреждений с целями нищенства?
О! весьма часто. Все лондонцы помнят человека, который лет 20 сидел на Blackfriar Bridge и показывал покрытую язвами ногу. Язвы эти он вызывал тем, что к царапинам прикладывал обыкновенный медный пенс. Недавно он умер от этого.
Но чаще всего — их недуг сплошной обман, не правда ли?
Да. Есть тьма фальшивых слепцов, поддельных немых, хромых… Помните историю с Hurly, нищим, который фабриковал падучую, устраивая пену у рта посредством пирсова мыла? Теперь он в рабочем доме. Но на свободе есть парочка таких молодцов у меня в виду, — прибавил m-r Бозлей значительно…
...Был еще один симулянт падучей. Он пришил к подкладке своей шляпы подкову, и когда бился головой о мостовую, людям казалось, что вот-вот голова разобьется. Мы его тоже запрятали в надлежащее местечко.
1 «Лживость в нищенстве»
476
А те нищие, которые выставляют на улице нари- 1903
сованные ими картины, где изображаются их страда-
ния, — неужели и они лгут?
Всенепременно! Начать хотя бы с того, что все они рисуют одно и то же. Каждый из нас видал десятки «хромых» — которые изображают, как они лежат под хлороформом, как им отрезывают ногу, — и все доктора расставлены в одном порядке, все они обладают красными физиономиями и т. д. Видно, что картины сработаны одним лицом для всех.
А вот я давеча видал немого, который показывал всем в банке спирта свой отрезанный язык. Неужели и это ложь?
Самая наглая. Одного такого немого мы заполучили недавно к себе. Он у нас живо заговорил, язык же его оказался…
Чем?..
Обыкновенной устрицей, слегка подкрашенной… Ах, всех штук не сочтешь… Вот недавно я столкнулся с таким специалистом: несет он склянку с подкрашенной жидкостью и норовит забраться в гущу толпы, чтобы его кто-нибудь толкнул. Склянка — на пол, жидкость разлита. Он тогда к толкнувшему:
Заплатите бедняку за его лекарство!
И платят. Много платят…
А то, вот еще — из разряда совсем невинных. Бедная женщина — оборванная до крайности — ходит с запечатанным конвертом из одного почтового отделения в другое. Всюду она спрашивает марку и предлагает деньги — ну, кто же возьмет денег у бедной женщины! Всюду ей дают марку бесплатно, а ей только того и нужно.
Сколько же может выбрать в год профессиональный нищий?
О, не так уж много, как об этом говорят. За всю свою двадцатилетнюю «практику» я встретил только одного, который «зарабатывал» в год 300 ф. (около 3 000 руб.). Остальные путем лжи, вечного выстаивания на холоду, путем унижения — еле-еле влачат существование, голодное и темное…
Я привел только часть беседы с мистером Бозлеем, но из нее читателю легко лишний раз убедиться, как бессильны всякого рода приказания в борьбе с тем или другим общественным укладом…
19
БУТЕРБРОДНЫЕ ЛЮДИ
Лондон (От нашего корреспондента) 15 (28) декабря
На Рождестве здесь все замерзло — ни почты, ни конок, ни людей. Весь Лондон ел пудинг и пел:
God bless all merry English!
May nothing them dismay.
(Помилуй, Боже, всех веселых англичан! Пусть ничто не печалит их!)
Корреспонденции из Лондона Такое нарочитое веселье, добросовестно приспособленное к 25 числу, было очень скучно—и посему я чрезвычайно обрадовался, когда получил возможность посетить на 3-й день Святок обед сандвичей.
Сандвич — это, собственно, бутерброд. Но на лондонском жаргоне этим словом обозначаются особые люди, которые, как хлеб маслом, угобжаются досками для наклеивания афиш. Доски эти прикреплены к железному кольцу, которое сандвичи продевают через голову. К этому же кольцу на железных ножках установлена третья доска над головою сандвича. Все это чрезвычайно громоздко, неуклюже и, главное, ненужно, так как тротуары, стены домов, дилижансы и скатерти ресторанов — все это утилизируется объявителями. Но тугая рутина, та самая, которая подсказывает англичанам заводить у дверей молотки, когда есть электрические звонки; пользоваться деревянными лестницами, когда пожары и дороговизна дерева должны бы навести на мысль о железных, — эта самая рутина заставляет их надевать ежедневно ненужное ярмо на многие тысячи человек.
Я никогда не мог без боли смотреть на этих тружеников. Длинной вереницей проходят они друг за другом — медленным, похоронным шагом. Стоять на месте им нельзя — нужно вечно двигаться, вечно совать прохожему в глаза свои афиши. Кольцо тянет спину, голова без конца дергается, ни выровняться, ни отдохнуть за весь день нельзя. Главное же мучение — это унизительное несоответствие между знаменосцем и его знаменем.
На афише изображены жирные яства модного ресторана — сандвич голоден и тощ.
Афиша кричит о доблести лакированных сапог славного Питера Робинзона — у сандвича на ногах вместо обуви какое-то решето. Афиша напоминает вам, что сегодня в Гаррик-театре «Веселые бабы Виндзора»1 — сандвич угрюм, жалок, и слово «веселый» выглядит с его афиши как злобное издевательство.
Воскресная либеральная газета «Reynolds’s Newspaper» задолго до праздников подняла громкий клич, взывая к читателям о помощи этим несчастным. Помощь должна была заключаться в устройстве рождественского обеда. Рождественский обед это — нечто священное в Англии. Достаточно сказать, что англичане, когда хотят сильно выбраниться, говорят:
— Дай Бог, чтоб ты остался без обеда на Рождество!
На призыв отозвались многие. Королева дала 20 фунтов. Собралось несколько тысяч. И газета Рейнольдса смогла пригласить в Лам- бет 1500 сандвичей. (Ламбет — это самая нищенская часть Лондона, и там пребывают почти все сандвичи.)
Когда я пришел в здание Ламбетской бани, я застал пиршество в полном разгаре. Длинные столы усеяны сгорбленными фигурами. В банях помещение тесновато, снять пальто негде, — поэтому кто пришел в пальто — так в нем и сидит за столом. Но не многие испытывают
1 Современное название «Виндзорские проказницы»
478 это неудобство — т. к. только 2—3% владеют такою рос- 1904
кошью. Шляпа каждого —под стулом. За спинками у них
лакеи — в черных фраках, брезгливо разносящие дымящуюся снедь своим чумазым господам.
Оркестр гремит рождественские гимны. Все сосредоточенно жуют. Устроители обеда поздравляют своих гостей с праздником, жмут им руки, славят их за тяжелый труд — и все это так тактично и задушевно, что первая неловкость исчезает — и над столом скоро шумит общий разговор.
Я подсел к одному из стариков — и после нескольких общих фраз узнал, что каждый сандвич зарабатывает в день — летом 1 шил., а зимою 1 шил. 2 пенса. То есть как раз столько, сколько стоит 1 ф. мяса. Сандвичи вряд ли не самые неорганизованные представители труда в Англии. У них нет ни сколько-нибудь тесных артелей, ни связей с юнионом. Это потому, что каждый из них смотрит на свой труд как на случайный, временный. Хотя между обедающими были нередки люди, сандвичующие уже 40 лет и больше. Та же разрозненность установила столь низкий заработок, который проистекает еще оттого, что предложение сандвичевых плеч куда больше спроса на них. В этот год особенно плохо. Хлопковый голод пригнал из Манчестера сотни безработных. Куда идти? Конечно, не иначе как в сандвичи. — А тут еще понаезжало из России евреев — видимо-невидимо. Они за 5 пенсов (20 коп.) берутся ходить с афишами. Совсем хлеб у нас отбивают. That’s the devil of it!1 — и старик стал ругать своих конкурентов.