Неоригинальный, поддающийся влияниям, без царя в голове — он может избрать себе одну только вялую тему: «С одной стороны, нельзя не признаться, а с другой — нельзя не сознаться» — и исчерпать ее не хуже наших отечественных ораторов. Вот сейчас мне принесли вечернюю газету, и я вижу в ней начало этой речи (английские газетчики умудряются печатать речь по мере того, как она говорится. Речь еще не окончена, а начало ее уже известно всему Лондону). Там есть такая истинно бальфуровская фраза:
«Я не могу указать вам никаких средств выйти из настоящего положения, я могу предложить вам только паллиатив»...
Бог с ними, с паллиативами, видали мы их достаточно. Из прочих новостей могу сообщить вам, что вчера у короля скончалась его любимая собака и он по этому случаю воздвигает ей монумент. В своем некрологе одна патриотическая газета заявила, что вся нация в слезах. Могу удостоверить, что это некоторое преувеличение.
А вот вам нечто патриотическое. Сегодня в английском суде приговорили к заключению и к каторжным работам двух наших соотечественников. За такой пустяк, как покушение на кражу со взломом…
Один из них только недавно в Англии и не успел еще даже с языком английским ознакомиться. Другой отличался тем, что крал кольца, прятал их у себя под языком и потом посредством 1903
поцелуев отправлял их под язык своей жены.
И за такие грехи их приговорили: одного к 15 месяцам тюремного заключения, другого к 3 годам каторжных работ.
Нас, жителей континента, обыкновенно удивляет такая жестокость. За самую невинную кражу, которая у нас больше месяца тюрьмы ни за что не получила бы в возмездие, — здесь сплошь да рядом — восьмилетняя каторга. Англичане как бы говорят этим: «Мы предоставили личности полную свободу развиваться во всю ее мощь. Все общественные путы мы сняли с нее. Мы создали лучшую атмосферу для всех ее прихотей. Ее поступки могли быть широки и размашисты. Если она и при таких условиях не сумела удержаться, если она не захотела воспользоваться нашими льготами — пусть пеняет на себя»...
Английский суд вообще многим отличается от континентального. Раньше всего бросается в глаза продолжительность каждого процесса. Нет того, чтобы в час «отмахать» полсотни «дел». Здесь все солидно, обстоятельно, основательно. Всякая улика, всякое показание исчерпывается до дна, личность и здесь имеет всяческую возможность — отстоять свою невинность. Никаких подследственных заключений нет, а всякий англичанин еще из школы знает, что на каждого обвиняемого в суде смотрят, как на невинного, покуда не будет доказана его вина. К тому же здесь почти не может быть случая, чтобы задержали невинного, не говоря уж об осуждении его. Полиция ведь не имеет права войти в дом гражданина, если только там не случилось убийство. Всякий раз, когда подозрение падает на кого-нибудь, полиция должна представить это подозрение в суд, и суд решит, имеет ли оно какие-нибудь основания. Если да — суд выдает полиции свое разрешение, — и только тогда виновный попадает «в руки правосудия»...
Могут сказать: «Ведь это длинная процедура; покуда будут испрашиваемы разные разрешения, преступник убежит и справедливость потерпит ущерб». На это англичанин ответит вам опять-таки словами школьного учебника: «Пусть лучше виновный не всегда будет наказан, чем чтобы свободный гражданин подвергался постороннему вмешательству в свою жизнь».
Этот принцип «невмешательства» до такой степени чтится англичанами, что порою доходит до фанатизма. Мне, например, случилось недавно видеть такую сцену:
В неурочное время, вечером, в нашу улицу забрела итальянка- шарманщица. Она стала на мостовой — и в надежде на дождь пенсов, заиграла «Маргариту». Торжественным маршем направился к ней громадный, как слон, бобби (городовой). Он запретил играть — и показал ей свои часы. Я думал — она уйдет, — нет, она только поволокла свою шарманку на панель — и «Маргарита» продолжалась. Городовой долго стоял подле нее, кивая в такт головой. Дело в том, что панель — считается принадлежностью частного дома, — и посему личность преступницы была неприкосновенна. Она переходила по панели от
Корреспонденции из Лондона одних дверей к другим — а бобби, громадный и важный, торжественно шагал за нею, не смея взойти на панель.
Но вот улица кончилась. Как ни вертелась шарманщица — пришлось перейти дорогу. Чуть только она ступила на мостовую, бобби простер свою десницу и правосудие было удовлетворено.
Право, иной раз и фанатизм — хорошая вещь.
8
Лондон (От нашего корреспондента) 4 (17) октября
Вы не можете и представить себе, как радостно, как умилительно читать на чужбине про успех наших педагогических курсов.
Здесь буквально необходимо почаще освежаться воспоминанием о наших русских, родных женщинах, противопоставляя их тем бушменам мысли и чувства, которые зовутся англичанками.
Нет ничего уже, безнадежнее, тупее существа, чем английская женщина того именно класса, который выдвинул у нас столько самоотверженных, любящих, скромных работниц, всех этих врачей, учительниц, акушерок, так беспритязательно, так обыденно умеющих творить буквально подвиги терпения, милосердия, настойчивости.
Как я ни присматривался к английской женщине of middle class1 — я никак даже представить себе не мог таких обстоятельств, при которых ее жалкой головке пришлось бы хоть немного поработать, а сердцу хоть раз задрожать в ее впалой груди. Нет таких обстоятельств.
Родине своей она не нужна. Родина и без нее превосходно обходится. Она необходима только в домашнем обиходе, для комнатного, так сказать, употребления.
А для этого требуется не слишком много духовных затрат.
Смотри, как мамаша приготовляет пудинг, води с собою на шпага- тике бульдога, блюди в чистоте свою невинность, умей разбирать гимны в своем молитвеннике — вот, кажется, и все.
Ах, нет! Еще. С 12 лет английская девица должна понашить себе бездну разнообразнейших — но ровно никуда не нужных, — безделушек, прошвочек, салфеточек, коверчиков — это ее dowry, приданое.
Придя в возраст и обладая возможностью предъявить своему одобренному мамашей избраннику не меньше трех сотен этих никому не нужных штучек, она делается невестой.
Но, пожалуйста, не думайте, что в эту пору — на сцену выдвигается обычный репертуар:
Шепот, робкое дыханье, Трели соловья…
1 среднего класса (англ.).
452
Нет, все это средний английский класс считает год- 1903
ным для рождественских журналов — и больше нигде. ” Девушка остается в чине невесты — и пять, и десять лет, а то и больше.
Почему? Да потому, что она только тогда войдет в дом своего мужа, когда там будет приготовлено буквально все — вплоть до ночных туфель, — что для нее может составить столь ценимый здесь комфорт.
Идете вы по улице. Возле всех магазинов с хозяйственными принадлежностями — толпятся парочки. Это обрученные высматривают себе мебель, белье, картинки, каминные щипцы — и высчитывают, через сколько лет у жениха наберется такая сумма фунтов, чтобы купить последнюю лохань и сочетаться наизаконнейшим браком.
Им это, видимо, не скучно, и они не стыдятся смотреть друг другу в глаза.
Чтение, «развитие», самообразование, все эти наивные русские дела — кажутся здесь вообще дикими и никчемными прихотями. Женщина же и вовек не доберется, зачем все это делается.
Когда я жил в здешнем пансионе, все там решили, что я «без места», и сочувственно кивали головами.
Бедный, должности у него пока нету, ну вот он и читает.
Поняли и оправдали они меня только тогда, когда я сказал им,
что это мой «business».
Когда мне понадобилась библиотека, Британский музей, я предстал пред лицо его директора и первый вопрос, который мне задали, был:
А зачем вы хотите читать?
Как российский обыватель, я отвечал:
Так себе. Безо всяких особых целей.
Седовласый джентльмен стал рассматривать меня, как диковинку, и, видимо, не понимал.
Чтение — это мое hobby (причуда), — должен был сказать я в оправдание, и билет был мне выдан.
Первое, что бросается в глаза, когда вы попадаете под купол величайшего в мире книгохранилища, — это почти полное отсутствие женщин. Все цилиндры, сюртуки, галстухи. Вот набрели, наконец, на одну «дочь Альбиона». Но посмотрите, что она делает. Перед нею альбом пестрых узоров, и она срисовывает оттуда их на полотно одной из своих прошвочек, салфеточек и т. д.
Вот другая. И она здесь не ради чтения. Рядом с ней сидит бритый священник. Он пишет какую-то диссертацию на обычные здесь темы:
Можно ли на удочку поймать Левиафана?
Сколько дней бродит душа в райском преддверьи?
Зачем грешники будут помещены на левой стороне Божьего престола, а безгрешные — на правой? Почему не наоборот?
Тысячи таких книг наполняют здесь рынок. И этот священник, несомненно, пишет еще одну такую. Девица же при нем для того, чтобы отыскивать в каталогах нужные ему сочинения, чтобы перепи-
Корреспонденции из Лондона сывать ему цитаты, чтобы чинить ему перья (здесь они гусиные). Ясно, что без этого мужчины она даже и не заглянула бы сюда.
Вот еще… Но у нее русские книги. У другой немецкие, французские — все это народ пришлый и в счет, конечно, не идут.
Итак, все душевные силы уходят у них на house holding, на хозяйство.
Здесь они баснословно деспотичны. Они будут вас презирать до бесконечности, ежели вы вместо ножа для рыбы возьмете тот, что полагается для мяса. Вы окончательно пропали в ее мнении, если у вас нет приходорасходной книги. В моей комнате я как-то распорядился снять занавеси, которые мешали мне. Хозяйка чуть не со слезами умоляла меня не делать этого. «Здесь меня засмеет весь город», — говорила она.
Мои русские приятели, интеллигентная, барская семья, поселились здесь довольно на широкую ногу, но во избежание пыли и неуютности — занавесей не завели.
Тогда их ящик для писем стал переполняться посланиями, вроде следующих:
Если у вас нет денег, чтобы завести себе человеческую обстановку, обратитесь в комитет пособия бедным.
И подпись: Ваша благожелательная соседка.
Даже и понять не могут, как это можно, имея деньги, истратить их не на занавеси.
Одна супруга врача, моя знакомая по пансиону, спрашивала меня про моего соседа, известного русского профессора:
Скажите, он получил какое-нибудь образование?
Еще бы! Его научные произведения знает вся Россия. Они переведены почти на все языки…
Как же это он не знает еще, что вечером к обеду нужно надевать фрак и белый галстух, а не тот пиджак, в котором он появляется и к завтраку, и к чаю?..
Если бы я не знал, что это Англия, я подумал бы, что это Китайская империя, так велик здесь деспотизм общественного мнения, заправилами которого, конечно, всецело являются женщины.
9
БРИТАНСКИЙ МУЗЕЙ
Лондон (От нашего корреспондента) 17 октября (1 ноября)
Не бойтесь, читатель, я не стану говорить об ассирийских древностях. Их здесь, правда, много, — но для меня, профана, ничего в них особенного нет. Древности как древности: пыльные, потрескавшиеся, с табличками и нумерочками. Смотришь на них, восторгаешься для приличия, а в душе говоришь:
Все это я уже где-то когда-то видел. 1903
Слишком уж много здесь разных редкостей. А известно, что редкость, имеющаяся в обильном количестве, — перестает быть редкостью.
Есть в Британском музее нечто более ценное, редкостное, что должно вызвать у вас крик удивления и восторга, далеко превосходящий все прежние ваши междометья!
Вещь эта невелика и неказиста. В общих каталогах она даже и не отмечена. Искать ее нужно долго и прилежно, но тем-то она и редкостнее, тем и дороже.
Вот ее небольшая табличка. Читайте:
«Tcharka».
Надеюсь, я не должен переводить вам это английское слово, тем более, что оно вовсе и не английское. Табличка прикреплена к серебряной рюмке, и могу смело сказать, что эта рюмка — вот и все, чем в Британском музее представлена моя родина.
Музей, который должен наглядно показать высоту культурного творчества данного народа, степень его духовного расцвета, все, к чему этот народ дошел ценою своего гения, ценою крови, слез и страданий, все, что шаг за шагом удалось ему отвоевать у природы, — этот музей в отделе «Россия» — выставляет чарку — и больше ничего.
Готентоты, папуасы, негритосы, — каждая их ниточка под стеклом, и этих ниточек столько, что всякий европеец может об их жизни составить самое точное и подробное представление. Весь папуас от колыбели до могилы — у него как на ладони. Но если он спросит, что же делается в той большой стране, которая дала ему Толстого и Достоевского, — то неужели ему, кроме нашего пьянства, и отметить больше нечего?
Ну, а какие же у них нравы, обычаи? — спросит он.
На это ему нужно будет ответить, что был на Руси славный writer Saltikov-Schedrin132, который, подробно описывая Пошехонье, под рубрикой: нравы и обычаи, написал:
Таковых не имеется. Были, да все вышли.
Ну, а каковы же у этих странных людей открытия, изобретения, — что дали они страждущему человечеству?
На это жалкий иностранец, не знакомый ни с открытием хаджи- бейской нефти, ни равно с великолепной метеорологией г. Демчин- ского, ни с обширными изысканиями в области членовредительства — отрицательно покачает головой, укажет на серебряную чарку и скажет:
Вот их нравы, вот их обычаи, вот их открытия — все, все, все.
Должно быть, намекая этим на изобретение toujour le meme133
Демчинского, который в «Новом Времени» объявил — помните? — пиво панацеей всех болезней.
Корреспонденции из Лондона Нечего сказать — рекомен
дация!
Сгорая завистью к папуасам, — перейдемте в читальный зал.
О нем я никогда не могу говорить без восторга. Если бы англичане создали только читальный зал и ничего больше — они и тогда заслужили бы имя великой нации.
Представьте себе такую громадную комнату, какую вы только когда-либо видали — абсолютно круглую. Стена строена, как по циркулю. Вдоль стены — книги. Книги на 3 сажени высоты. Сверху книги спускаются посредством особых подъемных машин — чем достигается удивительная быстрота их получения.