Эту цитату я привел вам для того, чтобы хоть сколько-нибудь объяснить ту яркую печать самостоятельности, которой отмечено все, что ни делает англичанин, с детства привыкнув к тому, что от него самого зависит его счастье, что между областью его «я» и областью «не я» нет никаких враждебных отношений, — он зорко блюдет, чтобы связь между этими двумя областями не прекращалась ни на минуту. L’etat c’est moi129 — это может сказать каждый британец, от первого министра до последнего извозчика; отсюда — тот неустан- 1903
ный контроль за каждым мероприятием правительства, то неуклонное наблюдение за каждым самомалейшим начинанием в правящих сферах. Характерная мелочь: в Англии никто ни на какой двери не вывесит табличку — «вход посторонним лицам воспрещается» без того, чтобы не объяснить, на каком основании делается это запрещение. Англичанин читает газету не для того, чтобы пощекотать праздное любопытство, не для того, чтобы зачем-то узнать, что в таком-то селе баба родила тройню, что королева германская выехала туда-то и что такого-то младенца съела свинья, — нет, он смотрит на чтение газеты как на свой гражданский долг, ибо он знает, что от него зависит повернуть в ту или другую сторону события, изложенные в газете; газета в его глазах — это рапорт гражданину о подведомственных ему делах. Каждый извозчик знает, что министр, член всемогущего парламента, обязан ему отчетом, состоит под его, извозчика, надзором — и потому считает себя просто обязанным самым близким образом познакомиться с политикой этого министра. И министр, в свою очередь, — готов представить отчет всякому гражданину, привести все доводы в свою защиту — и это, конечно, только поддерживает его престиж. Вот, например, сегодня во всех газетах появилось письмо Чемберлена. Повод к письму, казалось бы, самый нестоящий. Какой- то англичанин, прочитав один из бесчисленных памфлетов против Чемберлена, где указывалось, что нынешняя политика министра колоний противоречит его прежним убеждениям, прислал Чемберлену памфлет и попросил его объясниться по этому поводу. На другой же день от Чемберленова секретаря пришло такое письмо:
«Милостивый государь! Мистер Чемберлен поручил мне известить вас, что ваше письмо, заключающее копию памфлета, им получено и что ему чрезвычайно интересно было узнать, что молодая радикальная партия, как и старые тори, восстает против его реформы… Во время молодости м-ра Чемберлена о тори было распространено мнение, что они ничего не забывают и ничему не научаются. Теперь этого древнего лозунга придерживаются радикалы. Но ведь не трудно доказать даже до окончания распри по поводу фискальной политики, что перемены, происшедшие с того времени, как были произнесены указанные в памфлете речи Чемберлена, вполне оправдывают изменение его политики. С этими обстоятельствами нужно было непременно считаться. Примите и пр.»...
Я не говорю, насколько убедительно это письмо для защиты вечного Чемберленова лозунга: «Держи нос по ветру». Меня также не интересует, правильно ли был поставлен вопрос, я указываю только на принцип, поскольку он отражается на общественном укладе англичан.
Был только что на сионистском митинге в Ист-Энде. Делегаты, вернувшиеся из Базеля, давали там отчет о своих впечатлениях. Никогда и нигде не видал я такого восторга, каким сопровождались сло-
Корреспонденции из Лондона ва Зангвиля, что Палестина
впервые за 18 веков стоит так близко к еврейской нации. — Только мирный политический путь, а не кровавая дорога милитаризма приведет нас в Палестину, — сказал Зангвиль, и рукоплескания многотысячной толпы на долгое время задержали его дальнейшую речь. На конгресс Зангвиль смотрит, как на подготовительный парламент. По его мнению, сионизм теперь — после сношений с великими державами — поднял евреев на такую высоту, с которой они уже не упадут. Закончился митинг благодарностью Англии — «этому испытанному другу евреев». Митинг значительно приподнял настроение Ист-Энда.
5
Лондон (От нашего корреспондента) 2 (15) сентября
«Странная вещь, непонятная вещь!»
Когда пошехонский человек думает о безостановочном шествии прогресса, о смелых завоеваниях разума, об умирании злых предрассудков — и о прочих столь же сладостных предметах, — в его представлении встает один величавый образ, имя которому — Англия.
Ему отрадно верить, что где-то там, за морем, далеко-далеко, есть такое учреждение, такой зеленый остров, где уже все «это» достигнуто, превзойдено, где даже собакам говорят «вы», где полисмены позабыли про необходимость «тащить и не пущать», где — и это почему- то особенно радует пошехонца — даже извозчики читают газету…
Колыхни хоть один пунктик этой веры — и пошехонец навек станет твоим врагом: уж очень приятны были его мысли.
Не покушаясь на его гнев, вы не можете указать ему хотя бы на то обстоятельство, что в газете извозчик читает исключительно крике- товые новости и что передовица его газеты написана на вечную ве- личковскую тему:
— В зубы тому, кто не англичанин!
Или, например, на то, что нет в мире большего консерватора, большего противника всех реформ, всех перемен, какой бы сферы они ни касались, чем именно этот обитатель зеленого острова.
А между тем эта страсть ко всему старому, солидному, основательному — раньше всего бросается в глаза при знакомстве с Булем.
Нет, например, в Лондоне ни одной двери, где бы не было молотка. Под каждым же молотком табличка: просят позвонить. Стало быть, молоток не нужен. Зачем же он? А вот если вы зайдете в Британский музей, вы увидите, что во времена Вильгельма Завоевателя римляне научили саксов привешивать такие молотки. Значит, просто из уважения к традиции — все они обзаводятся этой ненужностью.
Или вот еще: когда-то, во времена католичества, когда англичане еще признавали посты, по пятницам они принуждены были есть рыбу. Но теперь — зачем же теперь нет ни одной англий- 1903
ской хозяйки, которая бы не подала в пятницу к столу заодно с ростбифом — еще и dish of fish?[130] Это опять-таки любовь к старине, хотя бы и отвергнутой, и презренной, и тяжелой.
Стоит любому торговцу выставить у себя в окне обыкновеннейший, скажем, горшок и объявить, что этот горшок существовал еще во времена королевы Анны, — и англичанин не пожалеет своих фунтов, чтобы водворить его в своей квартире. Новая же мебель, modern style — вызывает у него только презрительную улыбку: несолидно, легкомысленно.
Все: устройство квартир, расстановка мебели, камины, узенькие, неудобные окна — все это было точно таким же и в Шекспировы времена, и в Диккенсовы, и все это будет, несомненно, когда внуки их внуков основательно и солидно сгниют на близлежащих cemetery131.
Для пошехонца — новое и хорошее всегда синонимы. Всякой перемене пошехонец рад, ибо какова б она ни была — она все же к лучшему. Хуже ему быть не может…
Обитатель зеленого острова — всегда крайне подозрителен при введении реформ. Ярлычок — «новая» — для него не рекомендация. Стоять за новое — здесь нет в его глазах ничего этически ценного. Для англичанина это не подвиг…
Конечно, этому легко подыскать объяснение. Но пошехонцу от этого не легче…
Возьмите среднего англичанина.
Среди судорожной, изматывающей жизни огромного города — как сумел он остаться таким спокойным, таким душевно здоровым, таким уравновешенным?
Как умудрился он избегнуть самоедства, гамлетизма, душевной сложности, как умудрился он в вечном тумане фабричных труб сохранить любовь к природе — к цветочкам, к животным, к деревьям?
Пойдите-ка в Hyde-Park — вы всегда найдете там несколько десятков хмурых джентльменов с косою саженью в плечах, занимающихся глядением на маленьких утят, хлюпающихся в речке. Каждый из них покинул контору и специально пришел сюда — умиляться часок-другой — пейзажем, утятами, гуляющими детьми.
Чеховщины они не понимают, не любят и совершенно чуждаются. Их простая душевная организация требует событий, фабулы, действия, — а «самоуглубление» кажется им пустячным, нестоящим делом.
Больше всех человеческих добродетелей эти первобытные люди в цилиндрах ценят силу, ловкость, храбрость — первое доказательство их культурной девственности и нетронутости.
Корреспонденции из Лондона Ибо культура, выдвинув
суррогат этих качеств в виде пара, электричества, пороха, — совершенно устранила некогда присущий им плюс общественного одобрения.
При современных успехах культуры — сохранить докультурную психику, — согласитесь, что для этого нужно иметь просто трогательную любовь к сохранению, к остановке, к консерватизму.
Но похвалит ли такой консерватизм кн. Мещерский — это еще вопрос.
6
В ЗАЩИТУ
Лондон (От нашего корреспондента) 16 (29) сентября
Несколько дней назад в «Daily News» — газете свободомыслящей и прогрессивной — была напечатана крайне энергическая передовица, требующая ограничений свободного слова.
Меня это очень удивило, но удивительнее всего было то, что передовица эта не показалась никому удивительной.
Англичане признали ее в порядке вещей.
Дело в том, что в этой передовице указывалась необходимость изъять из обращения книгу, на страницах которой были —
.такие дерзкие места, Что оскорбилась чья-то честь И омрачилась красота.
Дерзкие места — касались отношений мужчины и женщины. А для англичанина нет ничего ужаснее этого. Он разрешил себе свободу во всем. Он выходит на перекресток и громко богохульствует — это ничего. Он рисует карикатуры на своего короля, он изображает всемогущего премьера то в виде собаки, то в виде попугая, то в виде обезьяны — и это ничего. Он печатает толстейшие томы, где ниспровергается государство, собственность, церковь — и это ничего. Но если бы он осмелился намекнуть, что любовь возможна и без аналоя, — его бы прокляли, от него бы отвернулись, фамилия его стала бы непристойностью и, позабыв всякие привилегии свободного слова, самые либеральные люди завопили бы: ату его!
Вот несколько фактов такого сорта:
Англичане не знают Байрона. Трудно достать такое издание, где был бы Дон Жуан. На обложке напечатано complete edition — полное издание, — а в оглавлении Дон Жуана хоть и не ищи.
Приезжала сюда французская труппа, хотела ставить «Монну Ванну»*. Не позволили. — «Может быть, она врет мужу, что Принчи- валле только поцеловал ее в лоб», — сказали здесь, и 1903
труппа уехала ни с чем.
Ходил я смотреть на здешней сцене толстовское «Воскресение». Но никакого воскресения не увидал, а увидал черт знает что. Издевательство над Толстым, патока сентиментальностей, крикливая мелодрама — которую у нас и на Молдаванке не поставили бы, — здесь приводит в умиление всех этих благочинных, но плоскогрудых мисс; начать с того, что Катюша здесь не падшая женщина, а очень чистенькая швейка, благодаря чему Нехлюдов оказывается совершенно ни при чем, и «воскресать» ему было совсем незачем.
Ибсеновских «привидений» вы не найдете здесь даже на немецком языке; о Ницше здесь вряд ли что-нибудь слыхали; родильный приют лондонцы называют хирургическим убежищем; издатели журналов объявляют на афишах, что их издания гарантированы от всего «безнравственного», и т. д. до бесконечности, до отупения, до ханжества…
Книга, на которую обрушивается с требованиями изъятья «Daily News», — глупая, неинтересная, никому не нужная книга.
В ней рассказывается, как некоторая девушка, любя некоторого юношу, переоделась в мужское платье, дабы следовать за ним во всех его нескладных приключениях.
Англичанин находит слишком опасным для нравственности — образ девушки в брюках. И вопиет по этому случаю о спасении отечества.
У нас не так. Конечно, наши русские писатели — эти высоколо- бые люди с хмурыми глазами — тоже не любили расслабляющих, клубничных подробностей. Им не до этого было. С тех пор как на сцену выступил разночинец, всякие фривольности пушкинских преданий пришлось убрать. Всем стало понятно, что «клубничка» — достояние барина, крепостника, что, напав на «клубничку» — мы станем в отрицательные отношения и к самому барству, — отсюда тот аскетизм, та суровость, воздержанность, — которою отличались наши ратоборцы с крепостничеством.
Вот почему клубничка была только у Авсеенко, у Болеслава Мар- кевича и у прочих великосветских паркетных литераторов. Так называемый нигилист — был в этом отношении скромнее институтки.
Время прошло. Ратоборцы — не отдельные люди, конечно, а класс, — стали лавочниками, биржевиками, обсолидились и «раздобрели»...
Пришли новые люди, несущие правду жизни, и встали к лавочникам в те же отношения, в каких те были к барам. А с ними пришел и новый строй идей, механически, вследствие враждебных отношений, выдвинувший идеи, противоположные тем, какие были у лавочников. Между прочим, лавочники от прежних времен хранили ненависть к «клубничке». И только потому, что там была ненависть, у нынешних оказалась любовь, не любовь, но признание, во всяком случае. Только потому, что те сказали нет, эти сказали да. И тот, кто сочувствует классу, враждующему с лавочничеством, должен сочувствовать и этому да.
Корреспонденции из Лондона Итак: наше нынешнее воз
вращение к щекотливым темам, наши «Бездны» и «Туманы»*, данные Андреевым, — это наш плюс, это наше оружие в борьбе с минусами отрицательного класса…
Оружие «вящше изломанное» и не слишком смертоносное, но другого у нас нет.
У англичан есть другие — и посему они в своем праве, когда спасают отечество изгнанием «развратных идей».
А проституция как у них, так и у нас заливает широким потоком ночные улицы, показывая этим, что никакие книги к ней никакого касательства не имеют.
7
Лондон (От нашего корреспондента) 18 сентября (1 октября)
Сегодня с Чемберленом — тихо. Скоро начнутся выборы, историей которых будущий Иловайский, несомненно, украсит свой учебник. Но что будет сказано в этом учебнике, чьи имена придется зубрить будущим объектам «сердечного попечения» — трудно пока судить. Конечно, всякий старается, чтобы это было его имя. Сегодня вечером, когда я пишу это письмо, — во всех концах Британского королевства раздаются пламенные речи, имеющие целью заполучить побольше избирателей. Самую знаменательную речь, несомненно, слушают теперь шеффильдцы: там говорит теперь Бальфур. Что он говорит, угадать не трудно.