Когда меня выругали в «Правде» (в 1944 году), я, проходя по ул. Горького, вдруг увидел Меркурова. Обычно он бросался ко мне с распростертыми, но теперь, к моему удивлению, юркнул в какой-то магазин. На лице у него была отчужденность, и когда я вошел в магазин, не понимая, что он прячется от меня, — он посмотрел на меня чужими глазами — и не подал мне руки. Он был единственный из моих знакомых, кто совершенно порвал со мною — после этой ругательной статьи.

К концу жизни он был в опале. Опала постигла его после того, как он вылепил памятник Гоголю.

Но об этом я, кажется, уже записал в одном из моих дневников.

Среда 26. Июнь. Была Наталья Ильина. Пришли друзья Клары — учитель и учительница Фейны. Пришел Дрейден. Ильина прочла свои записки об Анне Ахматовой, умные, богатые подробностями, Ахматова дана не в двух измерениях (как у 1968

меня), а в трех — живая и притом великая женщина. Центр воспоминаний — сцена с пошляком Корнейчуком, который решил приволокнуться за Натальей Ильиной, благодаря чему Ильина получила возможность достать для Анны Андреевны такси.

Рассказывала о гнусном поведении Скворцова*.

Четверг 27. Июнь. Потею над Пантелеевым. Пришел к странному выводу, что техника у него даже выше таланта.

Он мастеровитый писатель.

Был Вознесенский. Принес пакостный журнал «Playboy» — торжествующая пакость: весь номер посвящен изображению женских грудей, которые страшно теряют от этой назойливой и настырной рекламы.

Пятница 28. Июнь. Для Лиды тяжелый день. Ленгиз уведомил ее, что из однотомника Ахматовой решено выбросить четыре стихотворения и несколько строк из «Поэмы без героя». Она написала письма в редакцию Ленгиза, Жирмунскому, Суркову и еще куда-то, что она протестует против этих купюр. Между тем в тех строках, которые выброшены из «Поэмы без героя», говорится о том, что Ахматова ходила столько-то лет «под наганом», и вполне понятно, что при теперешних «веяниях» печатать эти стихи никак невозможно.

Но Лида — адамант. Ее не убедишь. Она заявила издательству, что если выбросят из книги наган, она снимет свою фамилию, т. к. она, Лида, ответственна перед всем миром за текст поэмы*. Некрасов смотрел на такие вещи иначе, понимая, что изуверство цензуры не вечно.

Суббота 29. Июнь. Умер Крученых — с ним кончилась вся плеяда Маяковского окружения. Остался Кирсанов, но уже давно получеловек. Замечательно, что Таня, гостящая у нас, узнав о смерти Крученыха, сказала то же, что за полчаса до нее сказал я: «Странно, он казался бессмертным».

Подлая статья о Солженицыне в «Литгазете» с ударом по Каверину*.

Воскресенье 30. Июнь. Мне хочется записать об одном моем малодушном поступке.

Когда в тридцатых годах травили «Чуковщину» и запретили мои сказки — и сделали мое имя ругательным, и довели меня до крайней нужды и растерянности, тогда явился некий искуситель

1968 (кажется, его звали Ханин) — и стал уговаривать,

чтобы я публично покаялся, написал, так сказать, отречение от своих прежних ошибок и заявил бы, что отныне я буду писать правоверные книги — причем дал мне заглавие для них «Веселой Колхозии». У меня в семье были больные, я был разорен, одинок, доведен до отчаяния и подписал составленную этим подлецом бумагу. В этой бумаге было сказано, что я порицаю свои прежние книги: «Крокодила», «Мойдодыра», «Федори- но горе», «Доктора Айболита», сожалею, что принес ими столько вреда, и даю обязательство: отныне писать в духе соцреализма и создам… «Веселую Колхозию». Казенная сволочь Ханин, торжествуя победу над истерзанным, больным литератором, напечатал мое отречение в газетах*, мои истязатели окружили меня и стали требовать от меня «полновесных идейных произведений».

В голове у меня толпились чудесные сюжеты новых сказок, но эти изуверы убедили меня, что мои сказки действительно никому не нужны — и я не написал ни одной строки.

И что хуже всего: от меня отшатнулись мои прежние сторонники. Да и сам я чувствовал себя негодяем.

И тут меня постигло возмездие: заболела смертельно Мурочка. В моем отречении, написанном Ханиным, я чуть-чуть-чуть исправил слог стилистически и подписал своим именем.

Ханин увез его в Москву. Узнав, что он намерен предать гласности этот постыдный документ, я хотел вытребовать его у Хани- на, для чего уполномочил Ваню Халтурина, но было поздно. И мне стало стыдно смотреть в глаза своим близким.

Через 2—3 месяца я понял, что совершил ужасную ошибку. Мои единомышленники отвернулись от меня. Выгоды от этого ренегатства я не получил никакой. И с той поры раз навсегда взял себе за правило: не поддаваться никаким увещаниям омерзительных Ханиных, темных и наглых бандитов, выполняющих волю своих атаманов.

В «Одесских Новостях» был сотрудник Ал. Вознесенский (Бродский), мой коллега. Он писал эффектные статьи (например, «У меня болит его нога»), был мужем Юреневой, переводил пьесы Пшибышевского, хотя и не знал польского языка.

С Юреневой у него были отношения бурные: они иногда запирались в гостинице на 8, на 12 часов — выяснять отношения. Оттуда из-за двери слышалось: Перепоймите меня!

Вообще Вознесенский был ушиблен ницшеанством, символизмом, но не лишен дарования.

Вторник 2. Июль. Вчера приехала правнучка 1968

Марина. Бесконечно милая, доверчивая. После того, как на нее налетел на бульваре велосипедист и у нее было микроскопическое сотрясение мозга — стала боязливой: заслышав самолет, лезет под стул.

Мариночка возится в саду в холодной луже. Ни на секунду не хочет оторваться от нее. Аня берет чайник горячей воды и льет в лужу, чтобы Марина барахталась в теплой воде. Но лужа в один миг остывает.

Первый визит ко мне. Лев испугал ее, но колокольчик очень понравился. И заводная мышка. Но сколько ни прельщал я ее заводными игрушками, больше всего полюбилась простецкая незатейливая маленькая собачонка.

Пятница 5. Июль. Сегодня была Ольга Георгиевна Чайковская — красивая, внешне спокойная, очень неглупая. Мы просидели с ней, и с Танечкой, и Митей — в глубине леса (где костер) — я пригласил ее, чтобы она распутала дело о Тепляковых.

Воскресенье 7. Июль. Люшенька украсила веранду — занавесками. Таничка внизу работает над последними главами Мередита.

Я вожусь с Пантелеевым.

Сейчас был доктор Коневский. Нашел тяжелым положение Лиды. В самом деле: она теряет в весе, задыхается при малейшем движении, у нее ухудшилось зрение.

Меня он нашел вполне удовлетворительным стариком.

Между прочим, рассказал о проф. Василенко, что тот был персональным врачом Мао, жил в Китае, и когда направлялся в Москву, наши его арестовали на границе.

В газетах печатается речь Брежнева. В ней он упомянул меня. Не написать ли ему письмо — о своих задержанных книгах? Говорят, что изгнан из правительства один из самых ярых антисемитов и что «Огоньку» влетело за его статьи о Маяковском.

Понедельник 8. Июль. Говорят, что в «Литгазете» появятся статьи против огоньковского «Маяковского». Статьи будто бы заказаны Ц. К.

Четверг 11. Июль. Вчера были у меня Солженицын, Вознесенский, Катаев младший, Лидия Гинзбург, Володя Швейцер — не слишком ли много людей?

Солженицын решил не реагировать на публикацию «Литер. газеты». Говорит, что Твардовский должен побывать на аудиен- 1968 ции у Брежнева — с предложением либо закрыть

журнал, либо ослабить цензуру. Приходится набирать материал на три книжки, чтобы составить одну.

Мы спустились вниз к обеду, но едва только Солженицын стал угощаться супом, пришел Андрей Вознесенский и сообщил, что Зоя и он едут сейчас в Москву. Солженицын бросил суп, попрощался со мною (обнял и расцеловал) и бросился к Лиде буквально на 3 минуты, и умчался с Андреем в Москву (с ним он тоже расцеловался при встрече).

Сегодня в «Правде» напечатана моя статейка о Чехове. Коля Коварский, отдыхающий в Доме творчества, поздравил меня с этим событием. А Женя Книпович сказала: «Мы все были очень рады, что вы заступились за Чехова». Как будто я получил орден.

Говорят, Лидия Гинзбург написала очень веселые эссеи о советском сервисе и проч.

Пятница 12. Июль. Кропаю Пантелеева. Вчера была Софья Краснова с моим шестым томом. Хунвейбины хотят изъять из него: статью о Короленко, о Шевченко, «Жену поэта» и еще что-то. Пришлось согласиться на это самоубийство.

Мариночка становится милее с каждым днем.

Воскресенье 14. Июль. Марина — крепконогая, неутомимая, сама побежала в Дом творчества, я еле мог догнать ее, становится на шар у дверей Дома, увидела кошку — побежала за ней.

— Кошка тоже человек.

Висит на мне 6-й том. Оттуда выкинули множество статей, а заменить нечем. Клара говорит «Прямодушным» Уичерли.

Среда 17. Июль. Сейчас ушла от меня Лили Брик со своим мужем Катаняном. Он написал сценарий «Чернышевский», который задержали, т. к. находят в нем много параллелей с нынешними событиями. Я питаю к ним обоим большую и непонятную мне самому симпатию. Лили рассказывает, что Яковлева напечатала в газетах письмо, что она никогда не собиралась выйти замуж за Маяковского, что она протестует против напечатания ее писем к матери. По словам Лили, к Яковлевой на днях приезжала Британская королева. «Вот на какой высоте стоит теперь эта дама».

Четверг 18. Июль. Чаковский исказил мои строки в некрологе Паустовского, который я дал в Литгазету лишь под тем условием, чтобы не выбрасывали ни единого слова.

Пятница 19. Июль. — Не играй с этим стари- 1968

ком! — сказала по-французски гувернантка на бульваре у Казанского собора, когда я стал перебрасываться мячом с ее питомицей, девочкой лет 8-ми. Мне было тогда лет 50.

Я пришел в Публичную библиотеку и стал жаловаться 70-летнему В. И. Саитову, заведующему отделом рукописей.

Он утешил меня. — Это ничего. А вот я шел с работы укутанный башлыком, и один мальчишка серьезно спросил меня:

— Дедушка, дедушка! Ты дедушка или бабушка?

Суббота 20. Июль. Ночь. У меня ни в одном глазу нет сна, так как завтра я, наконец, увижу Лиллиан и Эрика. Это очень романтическая история.

У меня столько карточек Эрика — столько получил писем о нем, что он был для меня персонаж из беллетристики, вроде Тома Сойера или Давида Копперфильда, и вот он реализовался — и завтра я увижу его.

Воскресенье 21. Июль. Таня привезла Лиллиан в «Нацио- наль». Там не оказалось ни одного номера, хотя номера были консервированы. Пришлось переезжать в «Метрополь». Лиллиан заявила, что она сейчас же вернется в Осло, если ей не дадут номера. Это никого не испугало.

И вот свершилось: в час дня Митя привез Лиллиан и бедного Эрика в Переделкино. Дождь льет, как из ведра, не переставая. Лиллиан оказалась совсем непохожей на свой портрет. Ей лет 55. Страстная душа, не умеющая любить вполовину, она преодолела все препоны, чтобы приехать из Нью-Йорка на два дня и повидаться со своим далеким другом Корнеем. Всю свою страстную душу она отдала приемному сыну Эрику — и балует его напропалую. Проволокла его через океан, через Осло и Копенгаген и Москву, она привезла его в Переделкино раздребежженным, изнервлен- ным. Очень милый мальчик, он чувствовал себя среди нас, как среди врагов, и всякий раз начинал реветь, когда мы обращались к нему. Мариночку он толкал, за столом буянил, и пришлось дать ему димедрол, чтобы он уснул.

Подарков привезла она целую кучу. И спички, и трубки для мыльных пузырей, и галстуки, и papetrie, и магнит, и накладные ресницы и ball points¹²⁷, и среди них нет ни одного предмета, нужного мне. Целый чемодан пустяков. Но да будет благословенно человеческое доброжелательство! Все, что она делала, делала от

1968 чистого сердца. Эрик сыграл в ее жизни роковую

роль: из писательницы она стала нянькой.

Все иллюзии исчезли. Эрик суматошливый, избалованный, развинченный мальчишка, она затурканная, порабощенная этим мальчиком женщина (ее подлинная фамилия Розовская) — и этим они оба еще милее и роднее мне. Ездила к Таничкиной маме, видела Антона, осталась очень довольна.

Хотя она приехала, чтобы побеседовать со мной, так и не хватило у нее времени для этой беседы.

Вторник 23. Июль. Был проф. Егоров из Тарту. Милый человек, молодой.

Встретил Нилина, который дивно, очень талантливо изобразил Сталина — процитировав наизусть страницы романа, который он сейчас пишет. С Нилиным это часто бывает. Он пишет с упоением большую вещь, рассказывает оттуда целые страницы наизусть, а потом рукопись прячется в стол, и он пишет новое.

Среда 24. Июль. Пришла Софа Краснова. Заявила, что мои «Обзоры», предназначенные для VI тома, тоже изъяты. У меня сделался сердечный припадок. Убежал в лес. Руки, ноги дрожат. Чувствую себя стариком, которого топчут ногами.

Очень жаль бедную русскую литературу, которой разрешают только восхвалять начальство — и больше ничего.

Дрожат руки — милая Клара утешала меня. Дала мне какую-то пилюлю — и мне полегчало. Приходила Мариэтта Шагинян, но я в это время лежал в беспамятстве. Пробую работать.

Суббота 27. Июль. Писал Пантелеева — со смутным чувством, что статья моя ни к черту не годится. Пришла Таня — прочла статью, и мое смутное чувство стало уверенностью, пора мне бросить писать статьи. Ничего не выжмешь из таких склеротических мозгов, да и прежнего азарта нет. Последнюю азартную вещь я писал о Грековой*. Finis.

Понедельник 29. Июль. Работает у меня В. О. Глоцер.

О Щеголеве

Павел Елисеевич Щеголев был даровитый ученый. Его книга «Дуэль и смерть Пушкина» — классическая книга. Журнал «Былое», редактируемый им, — отличный исторический журнал. Вообще во всем, что он делал, чувствуется талант. Но «при всем при том» он был первостепенный пройдоха. Родился он в Воронеже.

Другой воронежский уроженец А. С. Суворин, изда- 1968

тель реакционного «Нового Времени», помогал ему в первые годы его литературной карьеры. Выдавал ему субсидию и печатал его ранние статьи в своем — тоже реакционном — «Историческом Вестнике». Но Щеголев постепенно левел и вскоре сделал себе карьеру как журналист прогрессивного лагеря. Все было бы прекрасно, но вдруг юбилей Суворина. Пышный, очень громкий юбилей. Щеголев скрепя сердце явился на этот юбилей приветствовать своего благодетеля. К его ужасу на юбилейный банкет явились фотографы — снять юбиляра среди его друзей и приверженцев. Ничего не поделаешь: Щеголев встал в самом заднем ряду. Но перед тем как фотографы щелкнули своими аппаратами, он уронил платок и нагнулся, чтобы его поднять. Таким хитроумным маневром он спас свою литературную честь. И когда в «Новом Времени» напечатали, что он присутствовал на юбилее Суворина, он говорил: это враки.