10 мая. Все это писано в Загородной больнице, куда я попал почти здоровый и где перенес три болезни. Температура у меня все время была высокая, роэ огромное, ничего дельного я писать не мог — и вот писал пустячки. Писал коряво, кое-как. Сейчас должны прибыть Митя, Клара и Виктор Федорович Емельянов и увезти меня отсюда. О, сколько скопилось книг! Два месяца я не написал ни одной путной строки.

Среда 22. Май¹²⁴. Была Софья Петровна Краснова. Показал ей 6-й том. Говорит: мал. Требует еще материалу.

Пишу почему-то воспоминания о Бунине.

Четверг 23. Май. Утром неожиданно приехал профессор Владимир Харитонович Василенко — чарующее впечатление. Вечером приехала Елена Никол. Конюхова от «Советского писателя» уговаривать меня, чтобы я выбросил из своей книги упомина- 1968 ние о Солженицыне*. Я сказал, что это требование

хунвейбиновское, и не согласился. Мы расстались друзьями. Книга моя вряд ли выйдет.

Кларочка готовит 6-ой том.

Встретил Нилина, Агапова, Галина, Разгониху.

Книга моя «Высокое искусство» сверстана в издательстве «Советский писатель». Она должна была выйти в свет, когда в издательстве вдруг заметили, что в книге упоминается фамилия Солженицын. И задержали книгу. Итак, у меня в плане 1968 г. три книги, которые задержаны цензурой:

«Чукоккала»

«Вавилонская башня»

«Высокое искусство».

Не слишком ли много для одного человека?

Пятница 24. Май. Ужасное известие: оказывается, предатель Блинов позабыл включить в план «Моего Уитмена», и вся моя работа повисла в воздухе. Четвертая из моих книг погибла. Вечером был Леонид Николаевич Радищев. Рассказывал, как Зощенко не подал руки Стеничу, когда Стенич был на короткое время выпущен из тюрьмы. Зощенко стоял с Радищевым и другими литераторами, когда подошел Стенич. Поздоровавшись со всеми, он протянул руку Зощенке. Тот спрятал руку за спину и сказал:

Валя, все говорят, что вы провокатор, а провокаторам руки не подают. — Вечером звонила Софья Анат. из «Искусства».

Моя обмолвка: «он был богат на женатой» вместо «он был женат на богатой».

Суббота 25. Май. Я в полной прострации. Боюсь, что в эту книгу мне придется записывать одни неудачи. Иметь на своем счету четыре неиздаваемых книги: «Уитмен», «Чукоккала», «Библия», «Высокое искусство», это слишком много для меня. Всякий раз, когда у меня из рук вываливается работа, я читаю Агату Кристи. Теперь я взял ее «Bertram Hotel». Первые три главы, где экспозиция, написаны хорошо, даже с юмором. Потом начинается «crime»[125] и скоро, очевидно, будет «murder»[126]. Там и стиль и сюжет становятся дешевле. Я презираю себя, но ничего другого читать в такие дни не могу. Еще читаю «New Yorker». Корреспонденции из Иерусалима.

В пять часов приехал ко мне Юрий Петрович Любимов, руководитель «Театра на Таганке» — жертвахунвейбиновского наскока на его театр. С ним Элла Петровна — зав. лит. частью. 1968

Хотят ставить на сцене мою «Чукоккалу». Очень смешно рассказывал о посещении театра «Современник» Хрущевым и вообще показывал Хрущева. У меня прошла всякая охота писать. Уже третий день ничего не делаю из-за смертельной тоски, которую стараюсь никому не показывать. Внизу Леночка готовится к экзамену по ботанике.

Воскресенье 26. Май. Приходил Сима Дрейден, муж и жена Разгоны. Все трое были в сталинских лагерях, жена Разгона — дважды.

Забыл записать: Хрущев в «Современнике» говорил о Фальке.

Почему же мне не сказали, что он старик, что он умер. Я думал: молодой — и хотел помочь молодому. Но все же там у него баба нарисована — отвратная. Кто же согласится жить с такой?

Кто-то с галерки:

Вы же живете!

Понедельник 27. Май. Приехала Таня, очень усталая. Она еще не разделалась с Мередитом, но уже близок конец. В новой книжке «Иностранной литературы» напечатан ее блистательный перевод «Геометрия любви» Чивера.

Сейчас я вспомнил, что Любимов рассказал о подвиге Паустовского. Паустовский очень болел, все же он позвонил Косыгину и сказал:

С вами говорит умирающий писатель Паустовский. Я умоляю вас не губить культурные ценности нашей страны. Если вы снимете с работы режиссера Любимова — распадется театр, погибнет большое дело и т. д.

Косыгин обещал рассмотреть это дело. В результате — Любимов остался в театре, только ему записали «строгача».

Клара весь день работает над VI томом, который мы завтра должны сдать. Возился со статьей об Авдотье.

Гулял с Нилиным. Он говорит, что вчера, бродя по ул. Калинина, он понял: кончилось старое, начинается новая эпоха, новые люди.

Вторник 28. Май. Правлю на балконе 6 том. Наткнулся на статью о Шевченко и сам взволновался: вспомнил, с каким волнением первооткрывателя я писал эту статью.

Клара отвезла VI том для разгрома. Был в Чоботах — на даче у Айви. Перед ней омлет и «Пенденнис». Две собаки: Тяпа и другая. Таничка отдыхает после Мередита, Маша и Антоша приеха- 1968 ли ко мне. Антон — клубок колоссальной энергии.

Бегал кругом дома, — в экстазе. Потрясающе, что у такого крохотного существа есть мнение, есть слова. Он дошел до фраз со словом: «если».

Прочитал в сборнике Университета Тарту воспоминания о Блоке (Кузьминой-Караваевой). Очень взволновался. Отличная статья об Анненкове. Читали с восторгом «Гардениных» Эртеля.

Уже скоро час ночи, а я — ни в одном глазу. В VI томе совершенно не просмотрен мною Гаршин. Из Шевченка нужно выбросить всю первую половину.

Четверг 30. Май. Сегодня сдаем VI том. Но нужно дорабатывать «Шевченко».

Когда-то мне приходилось бороться за то, чтобы ввести в детскую поэзию перевертыши. Теперь перевертыши стали проклятьем детской литературы. Каждый стихоплет может состряпать такое:

Есть на земле Наоборот, Живет он рядом с нами. Он воду — ест, Картошку пьет, А ходит вверх ногами.

А-ндр Крестинский

Солнце на гвозде. Л. 1968.

Приехала Лида.

Был Ю. М. Гальперин, которому я очень плохо и сбивчиво говорил по радио о Уолте Уитмене.

Отдохнуть не удалось: пришли вслед за этим Каверины. Ему без объяснения причин вернули 2-ое издание его книги «Ecrire est difficile»*. Лесючевский не ответил ему, он написал письмо Ме- лентьеву. Очень взбудоражен тем, что его письмо к Федину передается по зарубежному радио*. Я сказал ему: «Чего вам волноваться? У вас своя дача и деньги в банке». В самом деле страдают Львы Копелевы.

Суббота 1. Июнь. Ясиновская молола эротический вздор, потом панический вздор и сообщила, что «Библия для детей» уже вся отпечатана, но не сегодня завтра пойдет под нож. Привезла контрабандой Библию.

Понедельник 3. Июнь. Красили библиотеку, которую обе Васильевны с божьей помощью превратили в свинарник. Кларочка работала над украшением этого Мертвого дома.

Недаром я чувствовал такой удушливый трепет с 1968

утра. Сегодня прочитал клеветнический выпад со стороны бандитов в «Огоньке» по поводу Маяковского*. Выпад не очень обеспокоил меня. Но я боюсь, что это начало той планомерной кампании, какую начали эти бандиты против меня в отместку за мою дружбу с Солженицыным, за «подписанство», за [не- дописано. — Е. Ч.]

Среда 5. Июнь. Была у меня Мария Вениаминовна Юдина. Принесла мне религиозные брошюры и журналы с портретами епископов и архиереев. Очень жалела, что у меня нет пианино: хотела сыграть мне Мусоргского. Из вежливости я скрыл от нее, что я не верю в Бога и ничего не смыслю в музыке.

Четверг 6. Июнь.

ЧТО ВСПОМНИЛОСЬ

Михаил Леонидович Лозинский. Друг Гумилева и Ахматовой. Мой товарищ по «Всемирной Литературе». Имел брата Григория Лозинского, специалиста по португальской литературе. Оба были потрясающе вежливы. Их вежливость была внешним выражением их доброты.

Как-то шел я с Мих. Леонидовичем по Каменноостровскому. Говорили о том, как мы голодны.

У меня дома были голодные дети и у него. Вдруг пролетела над нами ворона — и прямо к нашим ногам уронила большое кольцо «польской» колбасы. Мы подняли это кольцо — и Мих. Леон. стал уверять, что все это кольцо должно принадлежать мне, так как оно упало ближе ко мне, чем к нему. Насилу мне удалось убедить его, что кольцо нужно разделить пополам.

В своей книге «Высокое искусство» я выбранил его переводы «Гамлета» и «Тартюфа». Тем не менее он прислал мне однажды — ко дню моего рождения буквально любовное письмо, полное дружеской нежности.

Задолго до этого мы оба отдыхали в Кисловодске. У Лозинского кончился срок, и ему нужно было уезжать в Ленинград. В то время поезда отходили от Кисловодска ночью. На вокзале была полутьма. Лозинский, войдя в вокзал, тотчас же дал носильщику пять рублей. Носильщик тотчас же кинул его чемодан и стал обслуживать другого пассажира. К каждому вагону была очередь. Лозинский стал в очередь, но, оглянувшись, увидел, что сзади женщина, приподнял шляпу и уступил ей место. Сзади была еще

1968 одна женщина — он отошел еще дальше в тыл. Я

удержал его от дальнейших любезностей. Когда он приблизился к вагону, вагон был битком набит.

Я втолкнул его туда, вместе с его чемоданами, и вдруг увидел на перроне забытую им корзинку. Я сунул ее в окошко, когда вагон уже двинулся. На следующий день я получил от него открытку со станции «Минеральные воды»:

Не попрощавшись с вами на ночь, Я ни за что бы не заснул, Спасибо вам, Корней Иваныч, За всунутый в окно баул.

И т. д.

*

Воскресенье 9. Июнь. Были: корреспондент Шапиро с женой, проф. Вейл с гитарой. Зоя Богуславская, Андрей Вознесенский, Таня, Марина, какой-то неизвестный, очень приятный человек средних лет, приведенный Вознесенским.

Словом, лето в разгаре. Так как я (благодаря самоотверженному чтению Марины, — вечером в субботу она стала до одурения читать мне Стивенсона) спал впервые без снотворных, выносливость моя была выше норм, я мог выслушать пять стихотворений Андрея Вознесенского: «Пляж», «Значки», «Роща», «Восток и Запад». Читал он стихи восхитительно, с десятками тонких оттенков. Еще был Мирон Петровский — сообщил, что его книгу о дет- литературе, печатавшуюся в «Просвещении», уничтожили. Рассыпали готовый набор.

Понедельник 10. Июнь. Спасибо Марине — вчера усыпила меня. Весь день ничего не делал: Таня читала мне свой превосходный перевод Мередита; помогал ей править его. Вновь в тысячный раз читаю Чехова.

Нужно написать о гнусной затее Н. Ф. Бельчикова редактировать ранние произведения Чехова «в хронологическом порядке». И почему это Чехова непременно редактируют прохвосты. Первое Полное собрание сочинений редактировал сталинский мерзавец Еголин. Это стоит вагона с устрицами! О Чехове мне пришло в голову написать главу о том, как он, начав рассказ или пьесу минусом, кончал ее плюсом. Не умею сформулировать эту мысль, но вот пример: водевиль «Медведь» — начинается ненавистью, дуэлью, а кончается поцелуем и свадьбой. Для того, чтобы сделать постепенно переход из минуса в плюс, нужна виртуозность диалога. См., напр., «Дорогую собаку». Продает собаку, потом готов приплатить, чтоб ее увезли.

Среда 12. Июнь. Был Зильберштейн, человек 1968

колоссальной энергии, основатель «Литнаследст- ва», автор Парижских находок. По его просьбе я написал заметку о том, как нужно издавать Чехова*, — он попытается пристроить ее в «Правде». Рассказывал о Макашине. Он, Зильберштейн, дал Макашину работу в «Литнаследстве», он посылал ему посылки, когда тот был в лагере, — и Макашин отплатил ему черной неблагодарностью. Когда он за свою тусклую книгу о Щедрине получил лауреата, он зазнался, стал водиться с черносотенцами и т. д. Я возражал, но не слишком уверенно.

Четверг 13. Июнь. Пишу об Андроникове. Приехал киносценарист, написавший сценарий о Чукоккале. Сценарий сырой и нестройный, но сценарист образованный, знающий, типичный петербуржец по фамилии — Рейн.

Пятница 14. Июнь. Лидочка рассказывала сегодня очень смешные вещи о семье Иосифа Уткина, о его сестре и матери, которую звали Матюткина (Мать Уткина). Таня читала мне Мередита в своем переводе. Трудности перевода огромные, и весело следить, как она преодолевает их. Мередит — великий писатель, сложный и тяжеловатый до умопомрачения — и в то же время блистательный, глубокий и мудрый.

Понедельник 17. Июнь. Алянский. Говорит, что Анненков в Париже принял его с «закрытым сердцем». Похоже, что он бедствует и очень жалеет, что покинул Советский Союз. Рассказывал, что те страницы в книге «От двух до пяти», где я рассказываю о травле «Чуковщины», вызвали большую тревогу и даже панику в издательстве «Детская литература».

Лида упрекнула меня, зачем я не читаю проредактированные ею дневники Фриды Вигдоровой.

Среда 19. Июнь. Чувствую, что VI том, который сейчас рассматривается в Гослите, будет отвергнут. О Зайцеве нельзя — так как он эмигрант, о Мережковском нельзя, т. к. он Мережковский и т. д.

Четверг 20. Июнь.

О скульпторе Меркурове

Скульптор он был слабый, но фигура очень колоритная. Враль в стиле Ноздрева. Я рассказал ему как-то, что мне предстоит операция.

1968 —Ах, — сказал он, — мне тоже. У меня больная поч

ка. Я хотел оперировать ее в Париже. Уже положили меня на хирургический стол, и вдруг какое-то смятение, прибежали сестры, врачи — и увезли меня обратно в палату. Что такое? Оказывается, хирург, который должен был делать мне операцию, внезапно сошел с ума и двум предыдущим пациентам вырезал обе почки, отчего они и умерли.

Рассказывал он это при своей жене. Даже она, привыкшая к его брехне, и то с удивлением возвела на него глаза. Но когда он сказал ей:

Помнишь, Аста? она сказала:

Конечно, помню.

Похабник он был страшный. В Барвихе меня посадили за стол вместе с ним. Через неделю я попросил, чтобы меня посадили за другой стол — невозможно было вытерпеть его похабщину.

Когда в гостях в СССР был глава Монголии Чойболсан (кажется, так?), его портрет написал Герасимов, а его бюст вылепил Меркуров. Чойболсан спросил Герасимова, сколько он хочет за свой портрет. Он сказал некую сумму, которая была немедленно ему выдана. А Меркуров сказал: я не возьму денег. «Я дарю свой бюст Чойболсану». И, конечно, выиграл. Ему, по его рассказам, прислали три грузовика окороков, муки, мешки орехов и т. д.