В 22 (кажется) году он предложил мне дать в журнал «Былое» какую-ниб. статью. Я дал ему «Некрасов и деньги» и при этом сказал, что хотел бы получить гонорар не обесцененными деньгами, а продуктами.

Ну а дров вам не надо?

Надо, надо. Мы уже месяц без дров.

Он повел меня по коридору и распахнул какую-то дверь. В небольшой комнатке были аккуратно сложены дрова до потолка. Каждое полено нумеровано.

Вот возьмите 60 поленьев.

Я не поверил своему счастью. Помчался домой, на Кирочную (это по соседству. Редакция «Былого» на Литейном), позвал Колю, мы взяли с собой мешки, и когда на квартире оказалось 20 поленьев, Мария Борисовна затопила плиту, развела огонь в камине—а мы пошли с мешками за новой добычей. Но у дверей комнаты стояла финка (как тогда говорили, чухонка).

Она встретила нас громкими криками:

Рова?! Рова?!! Это мои рова?! (финны не произносят двух согласных подряд. Хлеб у них лейпа.)

Называя нас ворами и мазуриками, она потребовала, чтобы мы вернули ей 20 поленьев.

Щеголева, конечно, в редакции не было. «Чухонка» очевидно до самой смерти была уверена, что я уворовал ее «рова».

Лет через пять случилось мне при поездке в Москву оказаться в одном вагоне со Щеголевым.

1968 Ехал я заключить договор на новое издание Не

красова, над которым я работал лет пять. Цель своей поездки я, конечно, не скрыл от Щеголева. В те времена заключать договор было дело трудное. Нужно было бегать по всем этажам «Огиза», чтобы получить на договоре печати пяти или шести инстанций. Последняя инстанция — юридическая. Утомленный юрист с раздражением сказал:

Сколько же выйдет изданий Некрасова? Только что я утвердил договор какого-то на букву Щ. И вот новый договор на букву Ч.

На букву Щ? Не Щеголев ли?

Да, да! Щеголев!

Я бросился к редактору (кажется, Бескину). Но у Щеголева была сильная рука: Демьян Бедный, с которым он дружил. И я потерпел поражение.

Нужно же было так случиться, что и обратно мы ехали в одном купе. Он на нижней полке, я на верхней.

Едва он появился в вагоне, я стал шептать какие-то сердитые слова и громко демонстративно вздыхать.

Что это вы вздыхаете?

Я вздыхаю о том, что в нашей стране столько жуликов.

Он догадался, в чем дело.

Мы помолчали, и наконец он сказал:

Хотите яблочко?

Я взял яблоко, и у нас установился мир. В Питере он отказался от Некрасова, которым никогда не занимался вплотную.

Я познакомился с ним в 1906 году в одном из игорных притонов. Его приговорили тогда к заключению в крепости, и он накануне ареста проводил в этом лотошном клубе свою, как он говорил, последнюю ночь. Я попал в этот притон впервые вместе с Сергеевым-Ценским. Мы взяли за рубль одну карту на двоих и сразу же выиграли. Не зная, что по этикету клуба выигравший должен сделать равнодушное лицо и негромко сказать: довольно, — мы закричали в восторге: «Мы выиграли! мы выиграли! прекратите игру». Все обратили на нас внимание — в том числе Щего- лев, сидевший в соседней комнате. Он по-домашнему расположился за круглым столом, за которым сидели сторублевые кокотки, чинные, как классные дамы, одетые богато, но скромно. Этим девам Щеголев раздавал по рублю, чтобы все они покупали себе карту лото, но когда кто-нибудь из них выигрывал, половину выигрыша она отдавала Павлу Елисеевичу. Он же держал себя так, словно он — размашистая натура — прожигает жизнь. Был он уже

тогда толстяком с очень широкой физиономией — и 1968

было в его брюхатости и в его очень русском, необыкновенно привлекательном лице что-то чарующее. Чувствовался во всех его повадках прелестный талант.

Когда наступила революция, его, при содействии Демьяна Бедного, сделали главным оценщиком всех материалов, поступающих в государственные архивы после конфискации этих материалов у частных лиц. Помню, как он ликовал, найдя портрет молодой Анны Керн. До тех пор был известен лишь один портрет этой женщины, запечатлевший ее старухой. Между тем, хотелось ее изображение, относящееся к тому времени, когда [она] отдалась 26-летнему Пушкину, после чего он написал знаменитое:

Я помню чудное мгновенье!

Щеголев отыскал ее юный портрет и продал его Пушкинскому Дому. Пушкинский Дом (Котляревский, Ник. Пыпин) гордились новым приобретением. Но приехала из провинции какая-то бесхитростная архивистка и простодушно сказала:

Ах, и у вас есть эта Волконская!

Щеголев продал Пушкинскому Дому портрет какой-то захудалой Волконской в качестве портрета Анны Керн.

Чуть не в тот день, когда мы совершили путешествие из Москвы в Петроград в одном купе, — случилась такая история:

Поезд уже подъезжал к Петрограду. Щеголев укладывал свой чемодан и рассказывал, как он зашел в один из подпольных московских ресторанчиков, где (благодаря нэпу) можно было выпить стаканчик вина и закусить чудесным пирожным (за фантастически огромную сумму).

Пришел в гостиницу пьяный и, как был в шубе, завалился поперек кровати спать. К утру чувствую: что-то колет меня в грудь, неудобно спать. Гляжу: серебряный подстаканник. Оказывается, я с пьяных глаз нечаянно похитил подстаканник. Пришлось идти в эту трущобу возвращать подстаканник.

Он рассказывал это мне в присутствии железнодорожного проводника, который, стоя в дверях купе, ожидал чаевых за мелкие услуги.

Проводник услыхал рассказ Щеголева и сказал ему вкрадчивым шопотом:

Господин, поставьте на место подушечку.

1968 Оказалось, что, укладывая чемодан, Щеголев в

рассеянности сунул туда крошечную подушечку от нижнего дивана купе (не знаю, как теперь, а тогда на диванах международного вагона были небольшие тугие подушечки, прилегавшие к окнам).

Среда 31. Июль. Была Наталья Ильина, умница. Привезла сестру-француженку (Ольгу) и ее дочь Катю. Ездили все вместе к Литвиновым. Взяли Аню, Марину.

Очень помогает Владимир Осипович — идеальный секретарь — поразительный человек, всегда служащий чужим интересам и притом вполне бескорыстно. Вообще, два самых бескорыстных человека в моем нынешнем быту — Клара и Глоцер. Но Клара немножко себе на уме — в хорошем смысле этого слова — а он бескорыстен самоотверженно и простодушно. И оба они — евреи, т. е. люди наиболее предрасположенные к бескорыстию. (См. у Чехова Соломон в «Степи».) Самые бескорыстные люди, каких я знал в своей жизни: Моник Фельдман (владелец книжной лавки, даривший книги неимущим покупателям), студент Рейтер, в Лондоне мистер Бахман — и Таня Литвинова. Все до одного евреи.

Пятница 2. Август. Подготовили 6-ой том к печати — вместе с Вл. Ос. Глоцером и ждем Бонецкого вместе с Софой. Они прибыли ровно в 4. Я разложил на столе все статьи изувеченного тома. И тут Бонецкий произнес потрясающий монолог: оказывается, я обязан написать предисловие о том, что я долгим, извилистым, «сложным и противоречивым» путем шел в своей писательской карьере к марксизму-ленинизму и наконец пришел к этой истине, что явствует из моих книг «Мастерство Некрасова» и т. д. А в этом томе я печатаю статьи, ошибки коих объясняются тем, что марксизм-ленинизм еще не осенил меня своей благодатью.

Эта чушь взволновала меня. Сердце мое дьявольски забилось. И я, наговорив всяких глупостей, прочитал написанное мною предисловие к VI тому, над которым мы столько трудились вместе с Марианной Петровной и Глоцером. К моему изумлению, приверженец Маркса и Энгельса вполне удовлетворился моим предисловием* и сказал:

— Это как раз то, что нам нужно!

«Обзоры» мои остались неприкосновенны, нужно только выбросить из них упоминание о горьковской «Матери», — maman, как игриво выразился Бонецкий.

Дальше оказалось, что многого в этом томе он не прочел и говорит лишь понаслышке. Мою статью «Литература в школе»,

забракованную Софой, теперь признали вполне 1968

пригодной. Вообще оказалось все зыбким, неясным, но «Короленко», «Кнутом иссеченная Муза», «Жена поэта» полетели теперь вверх тормашками.

Потом Бонецкий стал рассказывать анекдоты, подали закуску и коньяк, и мы благодушно отправились гулять по Переделкину, встретили Нилина, посмотрели здание строящегося Дома творчества и — двоица отбыла, вполне удовлетворенная и собою и мною.

Воскресенье 4. Август. Был вчера Кома Иванов и г-жа Бого- раз, о которой я совсем не догадался, что это жена Даниэля. «Пришла поблагодарить вас за пальто, которое вы купили моему сыну». Так как я покупал пальто для нескольких школьников, я и тут не догадался. Принесла мне стихи Даниэля, среди них — отличные. Рассказала историю Марченко.

И еще пришел любопытный субъект: Макаренко Мих. Янович. Чернявый, черноглазый, приятный. Тот самый Макаренко, который в Новосибирске устроил 12 художественных выставок, намеревался устроить выставку Шагала и выставку Пикассо (Пикассо обещал приехать) — и вдруг выставку закрыли, Макаренко обругали в газетах — и ему пришлось уехать. Сам он — житель гор. Пушкин. Там у него есть двухэтажный дом. Он привез мне фотоснимок этого дома и попросил передать Солженицыну, что этот дом (4 комнаты) к его услугам. Он давно мечтал подарить этот дом Солженицыну.

Среда 7. Август. Володя Глоцер не пришел. Была Софа. Ее всегдашнее настроение — уксусное. Она проводит в изд-ве хунвей- бинскую политику, будучи на словах весьма либеральной. Выбросила 4 лучших статьи из 6-го тома и теперь пытается заменить их «Чукоккалой» и прочей ерундой. Заранее обижена на всех и на вся. Жалко ее: одинокий, не обласканный жизнью человек, — по существу очень добрый, но исколотый тысячами иголок, уязвима, горделива, занудлива.

Когда она ушла, я — очевидно от радости — завалился спать и проспал три часа, чего никогда со мной не было.

Пришла Маша Слоним, разбирали с ней детские книги, какие она могла бы перевести.

Милая Аня Дмитриева! Я все больше привязываюсь к ней.

Вечером — блаженный час с правнучкой.

Утром я долго смотрел на Маришу из окна. Она в полном уединении собирала песок с отдаленной кучи и носила его к крыльцу.

1968 Я сказал ей: что ты делаешь? Ей стало неловко, ей не

хотелось играть при свидетелях, и она (о, детское лукавство!) сказала:

— Уходи от окна, ты простудишься!

Вторник 17. Сентябрь. Лида в больнице. С моими книгами — худо. «Библию» задержали, хотя она вся отпечатана (50.000 экз.). «Чукоккалу» задержали. Шестой том урезали, выбросив лучшие статьи, из оставшихся статей выбросили лучшие места. «Высокое искусство» лежит с мая, т. к. требуют, чтобы я выбросил о Солженицыне.

Я оравнодушел, хотя больно к концу жизни видеть, что все мечты Белинских, Герценов, Чернышевских, Некрасовых, бесчисленных народовольцев, социал-демократов и т. д., и т.д. обмануты — и тот социальный рай, ради которого они готовы были умереть, — оказался разгулом бесправия и полицейщины.

Каждое утро ко мне приходит Маринка — мешает мне заниматься, но радует мое сердце — сама выдвигает ящик, достает магнит, прикладывает его ко всем скрепкам, достает лупу, смотрит на свои пальцы, говорит: «огромные», достает пружину, подаренную Россихой, и сует ее в башмак — и т. д. Сейчас узнал, что ко мне, возможно, приедет Солженицын, которого выследили в его деревне, где он писал. Вчера был Берестов, читал стихи о детстве, неплохие — но он читал их с искренним восторгом и, прочтя каждый стишок, смеялся. Говорит, что был такой день, когда он написал 30 стихотворений.

Понедельник 23. Сентябрь. Я счастлив, что у меня живут Аня, Марина и Митя. Впервые чувствую, что у меня есть семья. Горько на старости лет остаться бобылем. Люша надежный друг, но у нее нет для меня времени. У милой Марины — тоже. Это все — визитеры. Приехали на день, и прочь. А Митя и Аня поневоле (из-за Аниного pregnancy¹²⁸) вынуждены прикрепиться к Переделкину — и быть ежедневно со мной. Вчера мы с Митей сверяли с подлинниками мои переводы «Just so Stories»[129]. Он обнаружил и чутье стиля, и находчивость.

Вторник 24. Сентябрь. Вчера был Май Митурич с дочкой Верочкой, лет 14-ти. Показывал талантливые рисунки к «Бармалею». Все очень цветасто — и страшно. Бармалей — страшилище.

Умолял его убавить страха. Боюсь, что текст книжки безнадежно испорчен рисунками. Дождь.

Среда 25. Сентябрь. В гости приехала Елена Сергеевна Булгакова. Очень моложава. Помнит о Булгакове много интереснейших вещей. Мы сошлись с ней в оценке Влад. Ив. Немировича- Данченко и вообще всего Художественного театра. Рассказывала, как ненавидел этот театр Булгаков. Даже когда он был смертельно болен и будил ее — заводил с ней разговор о ненавистном театре, и он забывал свои боли, высмеивая Немировича-Данченко. Он готовился высмеять его во второй части романа.

Сегодня Марина неожиданно сказала: «теперь у нас темно, а Эрику (в Америке) светло». Кто сказал ей об этом, неизвестно.

Четверг 26. Сентябрь. Перевел куски из «Just so Stories», проверил вместе с Кларой все «Song of Myself»[130], все 52 отрывка — до десяти вечера.

Пишу письмо Лесючевскому. Карпова написала, что мне типография хочет рассыпать набор «Высокого искусства». Завтра приедет Ася Берзер, посоветуюсь с ней и решу.

Пятница 27. Сентябрь. Была Софа. Решено, что ради полного «листажа» к VI тому нужно прибавить несколько моих переводов. Из Киплинга, Уайльда, О. Генри.

Вчера была поэтесса двадцати одного года — с поклонником- физиком. Стихи талантливы, но пустые, читала манерно и выспренне. Я спросил, есть ли у нее в институте товарищи. Она ответила, как самую обыкновенную вещь:

Были у меня товарищи — «ребята» (теперь это значит юноши), но всех их прогнали.

Куда? За что?

Они не голосовали за наше вторжение в ЧехоСловакию.

Только за это?

Да. Это были самые талантливые наши студенты!

И это сделано во всех институтах.

Говорят, что в Союзе Писателей Межелайтис, Симонов, Леонов и Твардовский отказались выразить сочувствие нашей ЧехоСловацкой афере.

Суббота 28. Сентябрь. Восстановилась ясная погода. Я гуляю в саду с Мариночкой. Она ударилась в рисование. Весь асфальт и