1 Вариант: холодею

1967 Сегодня завтракал с Солженицыным. Он сияет.

Помолодел, пополнел. Великолепно рассказал, как в Союзе Писателей почтительно и растерянно приняли его в кабинете Федина — Воронков, Марков, Соболев. Он вынул и положил на стол бумаги. Марков испугался: что если это новый обличительный документ, обращенный к мировому общественному мнению? Они дружески упрекнули его: зачем же вы не написали письма в Президиум. Зачем размножили свое письмо к Съезду и разослали копии каждому члену Съезда?

Он обратился к тем бумагам, которые выложил заранее на стол.

Я уже два года обращался к разным отдельным лицам и ни разу не получил ответа.

Вот копия моего письма к Брежневу. Брежнев мне не ответил. Вот копия письма в «Правду». Ответа я не получил. Вот мое письмо к вам в Союз, вы тоже не ответили мне.

Марков, Воронков, Соболев — изобразили на лицах изумление. «Несомненно, Леонид Ильич Брежнев не получал Вашего письма».

Словом, все лебезили перед ним. «Не мешает ли вам форточка? Не дует ли?» Когда он попросил воды, тотчас же в комнату были внесены подносы со стаканами чаю и обильными закусками.

Твардовский, привезший Солженицына, спросил: скажите, пожалуйста, не думаете ли вы, что ваш «Раковый корпус» будет напечатан за границей?

Солженицын. Весьма вероятно. По моим сведениям, существует не меньше 500 машинописных копий этой вещи; нельзя надеяться, что ни одна из этих копий не попадет за границу.

Что же нам делать? — в отчаянии спросили судьи у подсудимого.

Остается одно, — сказал Твардовский, — печатать «Раковый корпус» в «Новом Мире».

Заговорили о клевете на Солженицына, будто он дезертир, будто он был в немецком плену чуть ли не полицаем и т. д. Великодушно обещали ему защитить его доброе имя.

Он чувствует себя победителем. И утверждает, что вообще государство в ближайшем будущем пойдет на уступки. «Теперь я могу быть уверен, что по крайней мере в ближайшие три месяца меня не убьют из-за угла».

Походка у него уверенная, он источает из себя радость.

7/VIII. Дней десять назад был у меня блистательный Александр Верт вместе с пьяным Катаевым. Катаев от самовосхищения переходил к покаянию — «я мерзавец, вы даже 1967

не знаете, какой я негодяй!» Верт подарил мне книгу «Russia at the war»[116].

От любви изнемогая, Говорю я: «Дорогая, Приходи ко мне нагая, И приделаю рога я Мужу твоему».

Это — из недописанной оперетты «Чертецца», которую я сочинял в 20-х годах. Оттуда же:

У меня жена беременна, Но, я надеюсь, это временно.

Я пытался быть циничным, — но ничего из этого не вышло, и я стал детским автором.

Катаев едет в Париж на чествование Бодлера — и уже месяц готовится: сочиняет речь о Бодлере.

августа. Жарко. Блаженствую на балконе. Правлю «Леонида Андреева» — старую свою визгливую статейку для шестого тома Собрания сочинений.

августа 67. Лидочке лучше; ей нужна клиника, где она быстро поправилась бы, но из-за ее нервного заболевания ей нужна отдельная палата и чтобы не было шума в коридоре. Единственная клиника, где ее могли бы вылечить, — та якобы инфекционная, где лечился я, но туда ее вряд ли примут из-за ее письма к Шолохову и из-за ее «Софии Петровны», выходящей в Англии. — В 3-м номере «Прометея» ее статья о детстве и юности Герцена — очень талантливая, но неоконченная, так как ей скучно заниматься такой нетворческой работой при наличии «Былого и дум».

Сима сообщил, что вчера по ВВС сообщили о Лидиной книге, вышедшей в Англии. Интересно бы узнать, кто переправил ее рукопись через границу.

Какая мутная, претенциозная чушь набоковское «Приглашение на казнь». Я прочитал 40 страничек и бросил.

21 августа. День Марии Борисовны.

1967 Сейчас от меня ушел Роман Якобсон, которого

Маяковский назвал в стихах Ромка. Оказывается, Эрнест Симмонс перевел это слово как рюмка (по словам Романа Якобсона).

Здесь в СССР печатается его книга в переводе на русский язык, и он говорит, что перевод блистателен, что в СССР сейчас великие лингвисты — у них тонкое понимание, большое научное воображение — напр., Кома Иванов. «В январе его мы в американском лингвистическом Обществе выберем почетным членом». Сам он бодр, дружествен, полон электричества.

Сегодня Коме 38 лет — день рождения — Якобсон приехал к нему на праздник.

Очень взволновала меня встреча с ним, с нашей молодостью, и сразу вся хворь прошла. Мне читала Рая Облонская и Марианна Петровна о Пржевальском из «Русской Старины».

22 августа. Еле жив. Сердце. Голова. Собрался подумать о VI томе.

Раичка Облонская читала мне воспоминания А. Н. Тихонова — и я вспомнил милого, милого Тишенку, моего великолепного друга — и его страшную смерть.

24 августа. Четверг. Была чудесная Аня, только что напечатавшая в «Юности» очень любопытный рассказ о себе*. Митя помог мне рассортировать материал для VI тома и прочитал мне вслух замечательный рассказ Грековой «На испытаниях». Была Таничка. Был Сима Дрейден.

Всех я любил прощальной любовью. Работал над реставрацией «Ив. Бунина».

Статья Рассадина обо мне в 7 кн. «Нового Мира». Я и не подозревал, что я такой симпатичный. Он делает меня крупнее, чем я есть.

Митя очень любит вещи. Деловит и хозяйственен. В разговоре с прислугой у него начальственные нотки. Хочет стать режиссером в телевизоре — или пойти в рядовые сотрудники А.П.Н. Расклеивает для меня книгу «От двух до пяти».

28 августа. Митя оказался идеальным секретарем. Вместе с Люшей он в один день расклеил «От двух до пяти» для издательства «Советская Россия» — расставил на полках сотни книг, всю Не- красовиану, читал мне часами вслух, брил меня, разговаривал по телефону — и в конце концов, послушав мои рассказы о Нечаеве, решил написать о нем для «Недели». Уверен, что из него выйдет недюжинный писатель. — Отличный организатор — вызволил из

изд-ва «Знание» половину расклейки «От 2 до 5», договорился с «Советской Россией».

12 сентября. Вчера была Лидочка, очень похудевшая, с каким-то таинственным недугом, который гложет ее. Вернее всего, что это активизировалась ее эндокринная болезнь. Увлеченно говорила о составленных ею комментариях к стихотворениям Ахматовой. Я уверен, что эти комментарии превосходны. Прочитала новое издание моих «Современников». Одобряет: «Житкова», «Чехова», «Леонида Андреева», «Куприна». А статью об Анне Ахматовой считает ниже других. Особенно мемуарная часть жидковата. Это ощущаю и я сам.

Была Таня — очень духовно интенсивная. Был Володя Глоцер. Пишу рецензию (внутреннюю) о Пятом томе сочинений Кони. На очереди для VI тома Бунин. Погода все еще божественная.

Третьего дня в воскресенье были у меня Митя и Аня, и Марина. Привозили маленькую Марину, правнучку. Девочка прелестная, но вокруг нее столько громких восторгов, что будет немудрено, если она выйдет эгоисткой. Интересно, что теперешнее мещанство (все зажиточные рабочие Переделкина, шофера, сторожа и т. д.) воспитывают своих детей точно так же: балуют их напропалую!

17 сентября. Таня. Правит переводы Стивенсона. Ожидал вчера Артура Миллера и Олю Карлайль, не приехали. Вожусь со статьей об Ахматовой — для Ленгиза. Делаю вставки, многие из которых подсказаны мне Лидой.

Когда вышла моя статья «Читая Ахматову», Ахматова прислала мне письмо, которое куда-то пропало вместе с другой Ахмато- вианой.

Бунин в своей беллетристике мастер деталей, для которых у него порой нет никакого стержня.

Здесь в Доме творчества Новелла Матвеева. Я ее назвал «уходящая». Встречаясь со мною, она весело идет мне навстречу, но после 2-х минут разговора убегает. Недавно мы сидели большой компанией в саду — я рассказывал какую-то историю. Она послушала минут десять, но не выдержала и убежала: «Не могу, — объяснила она, — очень уж вы интересно рассказываете». Подарила мне книжку последних стихов.

Письмо о том, что жива Елена Киселева*, дочь составителя учебников алгебры и геометрии, — ученица Репина, — с которой у меня был бурный (и короткий) роман в 1915 году. Помню, как волновал меня ее красный зонтик, с которым она выходила на пляж. Теперь ей лет 90, — и пусть бы она вышла с ним на пляж!

1967 Память моя с каждым часом слабеет. Вчера я до

шел до того, что никак не мог вспомнить, откуда эти строки у Пушкина:

Зачем арапа своего Младая любит Дездемона*.

Читаю Артура Миллера — очень умелый писатель. Здесь Ибсен, Чехов — и самая бурная фабула.

20 сентября. Был Заходер. Удивительный человек. Очень способный, не глупый, но говорить может только о себе — и делает мертвое лицо, когда при нем говорят о других. Вообще характер мелкий: обидчивый, вечно себе на уме.

Мои стихи к глухой Зинаиде Смирновой, специалистке по Белинскому и Герцену:

О сердце робкое, не выдай Ты тайны сладостной моей: Пленен суровой Зинаидой Безумный, пламенный Корней. Без Зинаиды он тоскует И жизнь ему не дорога: К Белинскому ее ревнует И видит в Герцене врага. И я молю тебя, Смирнова, Не будь к несчастному сурова.

23 сентября. Суббота. Был Солженицын. Вчера он 5 часов находился под судом и следствием Секретариата Союза Писателей — где его допрашивали с пристрастием Федин, Сурков, Воронков и др.

3 октября. Только что вместе с Люшей слушал передачу по БиБиСи Светланы Аллилуевой: куриные мозги, бесцветный пошлый язык, визгливые и фальшивые ноты. Невыносимо слушать эту пустоголовую ханжу.

Написал ответ Катеньке Андреевой (Кембридж), единственной моей подруге (11 лет). Она пишет мне дивные письма.

ему статью во французской газете. Липкин читает: 1967

статья восторженная. Ахматова негодует: «Какая мерзость». Оказывается, в статье сказано, будто Гумилев разошелся с нею. — «Нет, это я кинула Гумилева. А в этой подлой статье…»

8 октября. Прилетели синички. Стучатся в окно.

воскресенье. Октябрь. Таня о рукописи Мередита, над которой она работает:

Не мередите мои раны!

Таня — наиболее одухотворенная женщина из всех, с кем мне доводилось дружить. Свободная от всякой аффектации и фальши. Это видно из ее отношения к отцу, которого она любит нежно и — молчаливо. Никогда я не слышал от нее тех патетических слов, какие говорятся дочерьми и вдовами знаменитых покойников. Она любила отца не только сердцем, но и глубоким пониманием. Она живет у меня вот уже неделю, и это — самая ладная, самая светлая моя неделя за весь год. Больше всего на свете Таня любит свою мать и своих детей. Но и здесь опять-таки никакой аффектации. И умна — и необычайно чутка ко всякому лжеискусству. Потребовала, чтобы я выбросил из своей многострадальной статьи об искусстве — «Есть женщины в русских селеньях», и права. Ее работа над Мередитом — колоссальная умственная работа. Теперь она правит рукопись своего перевода — и за весь день напряженного труда ей удается «сделать» 8—10 страниц.

Она много и охотно рисует, но всегда кроки, всегда наброски, — ее альбомы полны зарисовками разных людей — в судах, в кофейнях, в вагонах железной дороги — порою в них пробивается сильная талантливость, а порою это просто каракули. Вообще ее отношение к изоискусству хоть и понятно мне — но не совпадает с моим. Зато литературные оценки всегда совпадают.

Вчера был у меня Henry Shapiro с женой. Говорит, что иностранцам можно ездить в Переделкино, но не по Минскому шоссе, а каким-то окольным путем — по кочкам и выбоинам, — а почему — непонятно.

Чего нет у Тани и в помине — важности. Она демократична и проста со всеми — не из принципа, а по инстинкту. Не могу представить ее себе солидной старухой.

понедельник. Был чудесный Митя. Рассказал об Олеше. Тот пьяный вышел в вестибюль «Астории» и говорит человеку с золотыми галунами:

Швейцар! Позовите такси!

1967 — Я не швейцар. Я адмирал!

— Ну так подайте катер.

Люша привезла мед. Мы с нею и с Митей были на могиле Марии Борисовны.

Вечером Дрейден. Я зову его Симочка. Наша удмурдка Зоя зовет его Семячкин.

22 октября. Митя держит экзамены в институт режиссеров телевидения. Им дали свободную тему: «Лестница». Марина пишет заметку о Коле — для «Молодой гвардии». — Талантливо и умно. Я послал в Театр на Таганке рецензию о «Пугачеве» Есенина—Эрдмана. Приезжал ко мне директор театра Юрий Петрович Любимов — просить рецензию, так как театр подвергся нападкам начальства, вполне справедливо усмотревшего здесь пасквиль на нынешнее положение вещей. Замучен корректурами пятого тома своих сочинений — где особенно омерзительны мне статьи о Слепцове. Причем я исхожу в этих статьях из мне опостылевшей формулировки, что революция — это хорошо, а мирный прогресс — плохо. Теперь последние сорок лет окончательно убедили меня, что революционные идеи — были пагубны — и привели [не дописано. — Е. Ч.]

26 октября. Таня, прочтя мои старые дневники (1921—1924 гг.), сказала: «Боже мой, какой вы были несчастный человек. Очень жалко читать». А я и не знал, что я несчастный. Все время чувствую приливы счастья — безумные.

30 октября. Была вчера в гостях Анна Елизарова — с дочерью, работающей на радио. Дочь сообщила, что радио получило приказ воздерживаться от целодневного прославления 50-летней годовщины, чтобы не прискучить слушателям. По городу ходит анекдот.

Василий Степанович, почему у вас такие мятые брюки?

Я боюсь их утюжить.

Почему?

Вставлю в штепсель утюг — и вдруг оттуда послышится: да здравствует великая годовщина.

Вообще ежедневное ура приедается даже удмуртам и чукчам.

В Чоботовской школе новый учитель русского языка и словесности. Он внушал детям, что при самодержавии все поэты гибли на дуэли. Никто не умирал своей смертью.

Одна девочка невинно спросила:

А в советское время почему застрелился Маяковский? И Есенин?

Девочку объявили злодейкой, стали исключать 1967

ее из школы, — и она была счастлива, когда ей объявили строгий выговор и опозорили перед всем классом.

Был у меня вчера Рассадин. Впечатление симпатичное. Уговариваю его написать книгу «Булгарин». Он работает над книгой о «Баратынском» и для себя пишет об Осипе Мандельштаме.