Сегодня закончил 2-ую корректуру пятого тома. Ужасно угнетает меня включение туда статейки «Ленин и Некрасов». Все это мои старые мысли, с коими я сейчас не согласен. Нужно будет издать седьмой том, дополнительный:

Жена поэта

Достоевский в Кругу «Современника»

Формалист о Некрасове Все обзоры 1909—1917

Мы и они

Две души Горького и т. д.

Книга об Ал. Блоке.

Была правнучка Мариночка. Милая девочка. Но окружена преувеличенными восторгами. Каждое ее слово встречается шумно и празднично. Нельзя воспринимать ее языковые завоевания как ее личные победы — все ее сверстники столь же чудесны, но семья восхищается только ею, а не всеми вообще малышами. Такое мне совсем непонятно.

Я хорошо знаю, что эта моя осень — последняя. И не дико ли, что я думаю об этом без грусти! Между тем единственное, что прочно в моем организме — мои вставные зубы. Остальное ветошь и рухлядь. А зубы какие-то бессмертные. Я — приговоренный к смерти — не «смертный», но «смертник» — и знаю, что никто не заменит мне казни — пожизненной каторгой —

Напрасно просить: погоди!* —

и все же ликую и радуюсь. Неожиданное чувство.

Таня — вся в «Мередите». Завязла в переводе этого труднейшего сочинителя. Я очень сочувствую ей — и при этом знаю, что глаза мои уже не увидят этого перевода в печати*. Также не увидят они напечатанной «Чукоккалы». Не увидят статьи об Ахматовой — в Ле- низдате — и не увидят будущей весны.

Погода для 30 октября — фантастическая. Распустились на вербе почки вдоль всей дороги на станцию. Третьего дня меня укусила оса — которой давно пора бы на зимние квартиры. Сухость воздуха — крымская. И ни ветерка. Небо синее.

1967 Была у меня Маргар. Ивановна Рудомино. Ди

ректор иностранной библиотеки, вернее: Всесоюзной государственной библиотеки иностранной литературы. Рассказала о Розенель-Луначарской, как та выселяла ее из ее квартиры, которую и захватил Луначарский. Она, Рудомино, пришла к Луначарскому: «Разрешите мне еще два дня прожить на прежней квартире. Я не успела уложить вещи». Луначарский любезно: «Пожалуйста!» Розенель в гневе схватила корзиночку с клубникой — редчайшей ягодой — и швырнула ее в стену.

Изумительна библиотека — настоящий дворец, полный воздуха, цветов, света. Приехала Фурцева:

— Зачем такая пустота. Посмотрите, как тесно в Ленинской библиотеке.

8 ноября. Пошли мы с Таней к Кавериным, говорили о Тынянове, у которого жена была страшная ведьма. Моя эпиграмма о ней начиналась словами:

Была жена у Юрия Не гурия, но фурия.

Я вспомнил Влад. Влад. Набокова — когда он был мальчиком — балованным барчуком. Я пришел к ним — к его отцу — он жил в особняке на Б. Морской. Я, полунищий литератор, обремененный семьей, пришел по его приглашению, и как высокомерно взглянул на меня юный миллионер! И сразу заявил, что ему гораздо дороже и ближе, чем я, — Валериан Чудовский, кропавший в «Аполлоне» какие-то претенциозные статейки.

А сам Влад. Дмитриевич был ко мне милостив. Он хотел быть демократом — и порою это удавалось ему.

26/XI.

Мой друг, я знаю: песня спета. И я не доживу до лета. Меня убьет злодей февраль, Но мне себя ничуть не жаль: Я щедро взыскан был судьбою: Я жил, обласканный тобою.

Но до чего же мы бонтонны, И чопорны и церемонны. Неинтересные и пресные, Совсем друг другу неизвестные.

27. Впервые к окну подлетели синицы и нахально стучат в окно.

2 декабря. Мягкая погода. Сейчас пойду гулять. Вчера ни с того ни с сего снова занялся Набоковым. «Бунин» вышел у меня неудачен. Больше месяца мудрю над ним.

Очевидно, каждому солдату во время войны выдавалась, кроме ружья и шинели, книга Сталина «Основы ленинизма». У нас в Переделкине в моей усадьбе стояли солдаты. Потом они ушли на фронт, и каждый из них кинул эту книгу в углу моей комнаты. Было экземпляров 60. Я предложил конторе Городка писателей взять у меня эти книги. Там обещали, но надули. Тогда я ночью, сознавая, что совершаю политическое преступление, засыпал этими бездарными книгами небольшой ров в лесочке и засыпал их глиной. Там они мирно гниют 24 года, — эти священные творения нашего Мао.

декабря. Выволок свою статейку о набоковском «Евгении Онегине». Для 6-го тома разыскал старую лекцию свою «О самоубийцах». Сейчас она звучит очень наивно.

Когда я написал трескучую и моветонную статью о Сергее Городецком, появилась эпиграмма:

Сергей воспел стихами «Ярь», Корней покрыл его хвалою. Поверьте, други, вас бы встарь Одною высекли лозою.

декабря. Синицы и воробьи клюют зерно, высыпанное мною на дощечку у окна. Четыре раза постучатся носом в дощечку, а потом четыре раза оглянутся, нет ли опасности.

Была сегодня Ясиновская с радостной вестью: «Библия», составленная нами, в ближайшие дни идет в печать!!!

Но — строгий приказ: нигде не упоминать слова Иерусалим. Когда я принимался за эту работу в 1962 году, мне было предложено не упоминать слова «евреи» и слова «Бог». Я нарушил оба запрета, но мне в голову не приходило, что Иерусалим станет для цензуры табу.

10 декабря 67. Вышел с Мариной погулять по чудесному воздуху по нашей тропинке — и по дороге мы встретили: Нилина, потом Сергея Смирнова с женой, потом Татьяну Тэсс, потом Райки- на и Утесова. Утесов стал рассказывать анекдоты — артистически — и я хохотал до икоты — и почувствовал, как это здорово — смеять- 1967 ся на морозе. Мороз мягкий, не больше 7° — вся до

рога в снегу — в серебре, красота фантастическая.

А я просил — нет, не объятья, Но тихого рукопожатья.

Вожусь со старой статьей о Сологубе для VI тома, а хочется писать о набоковском Пушкине.

декабря. Сейчас был Каверин. Очень весел. Говорит: «Раковый корпус» уже набран и сверстан для 12-й книжки «Нового Мира». Точно так же решено издать книгу рассказов Солженицына. Говорят, что на этом настояли итальянская и английская компартии.

Солженицын говорил Каверину: «Я убежден, что Советский Союз неизбежно вступит на западнический путь. Другого пути ему нет!»

Жду Люшу.

Люша пришла и сразу окатила меня холодной водой. Оказалось, что никакого разрешения на печатание «Корпуса» нет. Твардовский намерен включить первые 8 глав в 12-ю книжку, но этот текст еще не был в цензуре и т. д.

декабря. Встретил сегодня Залыгина, который сказал, что в 12-ой книге «Нового Мира» — повести «Раковый корпус» не будет. Перенесли на 1-ую книгу.

декабря. Возобновил древнее знакомство с Шагинян. Мы с нею пошли к старухе Александре Бруштейн. Та слепа, глуха. Феноменально исхудала. Видно, истрачена вся до конца, до последней кровинки.

Шагинян рассказывает, как она нашла, что мать Ленина была дочерью еврея-выкреста Бланка, местечкового богача. Мариетта выследила этот род. Настоящее имя этого выкреста было Израиль. При крещении он получил имя Александр. Со своим открытием Шагинян поспешила к Поспелову. Тот пришел в ужас. «Я не смею доложить это в ЦК». Шагинянше запретили печатать об этом*.

Обе старухи — глухие. У каждой свой слуховой аппаратик, и трогательно видеть, как они разговаривают, вооруженные этими позолоченными изящными штучками и суя их друг другу в лицо.

К Шагинянше у меня пробудилось старинное дружеское чувство. У нее на столе огромный том Фразера — о новейших концепциях времени. С чернильными пометками на полях самой Шагинян.

29 декабря. Какой-то пьяный азербайджанский писатель сообщил мне вчера, что в книжном магазине он видел огромную очередь, «как за хлебом», — покупали мою книгу «заглавие какое- то серебряное» — очевидно, «Чудо- дерево» и «Серебряный герб».

Клара слыхала от Софии Петровны Красновой, что вышла моя книжка «О Чехове».

По слухам, вышел также V том Собрания сочинений. «Вавилонскую башню» опять затормозили.

Вчера БиБиСи передавало «протест», написанный Павлом Литвиновым против заметки в «Вечерней газете», где Буковского зовут хулиганом*. Кажется, протест передан за рубеж самим Павлом. Очень все это странно. Я знал этого Павла как ленивейшего школьника — шалопая. И вот оказывается: герой. Так же удивил меня в свое время сын Луначарского, я знал его мальчишкой избалованным, хамоватым, беспардонным. А умер на войне смертью героя.

Таничка рассказала мне, что едва только по БиБиСи передали о поступке Павла Литвинова, советские умники решили сорвать свою ненависть на… покойном М. М. Литвинове. Как раз на этих днях было празднование юбилея Советской дипломатии. И газетам было запрещено упоминать имя М. М. Литвинова. Говорили «Чичерин и другие». Так поступила даже газета «Moscow News». Таничка справилась: оказывается, было распоряжение замалчивать имя покойника, понесшего ответственность за проступки племянника [внука. — Е. Ч.] через 25 лет после своей смерти.

9 января 1968. Лютый мороз: не выхожу на улицу. Работаю одновременно над шестым томом, над седьмым томом, над «Биби- гоном» (переделал его в шестой раз), над статьей о Набокове («Онегин за рубежом»), над статьей о детективах и если бы не головная боль после наркотиков, писал бы целые дни.

11 января. Таня опять: написала негодующее письмо в «Известия» по поводу суда над четырьмя* и опять стремилась прорваться в судебную залу вместе со своим племянником Павлом. Мне кажется, это — преддекабристское движение, начало жертвенных подвигов русской интеллигенции, которые превратят русскую историю в расширяющийся кровавый поток. Это только начало, только ручеек. Любопытен генерал Григоренко — типичный представитель 60-х годов прошлого века. И тогда были свои генералы. Интересно, ширится ли армия протестантов, или их всего 12 человек: Таня, Павлик, Григоренко, Кома Иванов — и обчелся.

Павлик вручил иностранным корреспондентам вполне открыто свое заявление, что нужно судить судей, инсценировавших суд над четырьмя, что Добровольский — предатель, что все приговоры были предрешены, что весь зал был заполнен агентами ГПУ, — и это заявление вместе с ним подписала жена Даниэля.

Английская коммунистическая партия в «Morning Star» заявила, что наше посольство в Лондоне обмануло английских коммунистов, уверив их, что суд будет при открытых дверях.

Приспособляю к 6-му тому своего «Ната Пинкертона», написанного 60 лет назад.

Александр Верт и Валентин Катаев были у меня — кажется, осенью — оба вдрызг пьяные. Но Верт — сохранял равновесие, а Катаева развезло, и он стал либеральничать. Издевался над всеми властями. Верт намотал все это на ус и очень точно воспроизвел в печати. Теперь он получил от Верта письмо, где тот пишет: «М. б., вы ничего этого не говорили, оба мы были пьяны». Катаев

воспроизвел это письмо в «Литгазете» и оправдал- 1968

ся. Но я был при этом разговоре и свидетельствую, что Верт сообщил обо всем правильно — слово в слово.

Получил я, наконец, «Harvest» Miriam Morton:* где ни откроешь — отвратительно.

15 января. Стишки Берте Як. Брайниной:

О, если погаснет любовь моя к Берте, Пусть в адский огонь унесут меня черти, И в адском огне закричу я, поверьте, Что радостной жизни желаю я Берте. Да, ласковой Берте я предан до смерти, И ныне взываю я к ласковой Берте: Ах, если бы мне вдохновенье Роберта, Чтобы воспеть твои доблести, Берта. Но нет у меня ни кистей, ни мольберта Изобразить твои прелести, Берта.

17 января. Слушал передачу Би-би-си, где меня называют корифеем и хвалят меня за то, что я будто бы «работаю» вместе с дочерью. Ая узнал текст ее письма к Шолохову из американских газет*.

Кончаю перечитывать Семина*. Очень хороший писатель.

20.1. Чувства какие-то раскидистые, — Бог с ними, с моими чувствами. Таня рассказала, что Ivy, старуха, ни с того ни с сего, дала интервью репортеру газеты «Morning Star», одобряя поступки своего безумного внука*, которого, кстати сказать, вызвали вчера в военкомат.

29 января. В гостях у меня был гений: Костя Райкин. Когда я расстался с ним, он был мальчуганом, играл вместе с Костей Смирновым в сыщики, а теперь это феноменально стройный, изящный юноша с необыкновенно вдумчивым, выразительным лицом, занят — мимикой, создает этюды своим телом: «Я, ветер и зонтик», «Индеец и ягуар», «На Арбате», «В автобусе». Удивительная наблюдательность, каждый дюйм его гибкого, прелестного, сильного тела подчинен тому или иному замыслу — жаль, не было музыки — я сидел очарованный, чувствовал, что в комнате у меня драгоценность. При нем невозможны никакие пошлости, он поднимает в доме духовную атмосферу — и глядя на его движения, я впервые (пора!) понял, насколько красивее, ладнее, умнее тело юноши, чем тело девицы.

Верно сказал Ал. Н. Толстой:

Девка голая страшна: Живородная мошна.

1968 Привели Костю его мать — Рома и Татьяна Тэсс,

только что написавшая большую статью о Райкине (в «Известиях»).

Очень своеобразен и художествен разговор Кости Райкина. Своим серьезным, немного саркастическим голосом он рассказал, как родители и дети собираются где-нибудь за городом для общих веселий: родители вначале опекают детей, стоят на страже, но вскоре сами напиваются так, что их начинают опекать дети: «папа, стыдно!», «мама, довольно» — и развозят их по домам.

Я кончил роман Пристли «Salt is leaving»1 о докторе Солте, который открывает, что его пациентку убила дочь одного важного дельца. Тут и психология, и быт, и интрига, а в общем базарная дешевка, на которую я истратил два рабочих дня.

30 января. Создалась неуклюжая ситуация. Лида (я слышал) написала резкое письмо Маргарите Алигер — та ответила ей грубостью, Лида ответила еще резче*. И нужно же было так случиться, что сегодня вечером ко мне в гости приехала Лида как раз в ту минуту, когда пришла Алигер (вместе с Ритой Райт). Лида — полуслепая — в темноте услышала голос Риты — «Здравствуйте, Рита Яковлевна» и, не рассмотрев Алигер, подала ей руку. Все обошлось. Я пригласил Риту. Она рассказывает мне о письме, какое она получила от Маши из Гаваны. Маша со своим мужем, немецким поэтом, была на Кубинском съезде. Кубинцы показались ей обнищалыми, но… веселыми. «В лавках нет ничего, хлебные карточки, очереди — но все веселы и гостеприимны».