Кончаю для Чукоккалы — про Мандельштама.
6 января. Сегодня в Библиотеке — елка.
Я послал туда книги, конфеты, игрушки.
Эрику В Америку Шлю я каблограмму! Приветствуя Америку И Эрикину маму. Чтоб счастливым рос и рос Эрик Эремия Росс*.
января. Был Кирилл Титмарш, бегал на лыжах, зашел погреться. Читаю старый отчет о заседании в Союзе Писателей по поводу Пастернака*. Особенно подлы речи Перцова и Корнелия Зелинского. Вчера на полчаса приезжала Лида, рассказывала о Пуниных, разбазаривших наследие Ахматовой*.
января. Я дал «Царя Пузана» Галичу — приспособить мою пьесу для сцены.
25 января. Еще вчера пришел «New-Yorker» с моим письмом по поводу Miriam Morton, номер от 21 янв. Что-то не очень нравится мне это письмо. Что-то есть в нем мутное — то есть не в письме, а в моей позиции к Mrs. Morton. Она приехала в Переделкино с открытой душой, написала обо мне очень добрые строки (в Horn Book), потратила немало труда, чтобы перевести мою книгу; увидев эту книгу, я под первым впечатлением написал ей приветливое письмо о книге — и лишь во втором письме указал на чудовищные ошибки в переводе «Тараканища» — и на другие промахи, после чего она приезжает в СССР снова, чтобы написать историю «Детской Советской Литературы». Я помогаю ей раздобыть право на ежедневное посещение Дома детской книги, но при этом сообщаю ей, что в «Высоком искусстве» я напечатал «Записки пострадавшего» — протест против ее перевода «Тара- 1967
канища». Больше я ее не видел, и боюсь, что она вздумает отвечать, и мне придется дать в переводе отрывок из моих «Записок пострадавшего».
1 февраля. Вчера приезжала Люша. Сообщила ужасную вещь. Ее институт химии, недавно построенный, один из лучших институтов СССР, — сгорел из-за того, что одна из мелких служащих оставила включенную плитку. Вначале пожар был ничтожный. Но вызвали пожарных, и те выбили стекла. Ворвался ветер и раздул пламя.
И Люша, и все сотрудники работали весь день, иные всю ночь — все потрясены. В институте около 1000 служащих. Мороз страшный.
3 января [февраля]. Мороз — ужасный! ниже 34°. У Кларочки «замерзли все внутренности», по ее словам. Митя еще не нашел своего призвания в жизни и, по словам Марины, очень терзается этим. В «Новом Мире» в 12-й книжке большая хвалебная рецензия о Лидиной книге «Былое и думы»!!!
8. Вожусь с V-м томом. Очень скучные статьи, в которых нет меня. На всех отпечаток той скуки, к которой вынуждала нас эпоха культа. Помню тоску, с которой я писал эти статьи — без улыбки.
Была Марианна Петровна — мы слушали с нею речь, произнесенную в Лондоне Косыгиным. Не талантливая, узколобая речь. И бестактная. На обеде — промышленников — говорит о том, что все они политики и что мы перегоним Америку!!
Сегодня приехал Мирон*. Мы работали с ним над «Поэтом и палачом», портя всю статью, чтобы приспособить ее к цензурным требованиям.
Кончил Чехова как будто окончательно. Впрочем, хочется еще раз поглядеть перед печатью.
21 февраля. День Марии Борисовны. Ровно 12 лет со дня ее смерти. Был у меня по этому случаю Митя — и вечером Лидочка. Она привезла мне в подарок чудесное стихотворение Ахматовой, очевидно, обращенное к Исайе Берлину:
Ты напрасно мне под ноги мечешь.
Несмотря на тяжкую болезнь, Лида очень много работает: и над изданием ахматовского сборника, и над составлением Анто- 1967 логии детских стихов, и над дневниками Фриды.
Вид у Лиды неплохой. Была дочь Риты Райт.
3 марта. Вчера говорил по радио — приветствие женщинам 8 марта. Гостит у меня Машенька Слоним — уютная, трижды родная, простая, талантливая.
Оказывается, «Times Literary Supplement» пишет о Лиде, что ее повесть есть classic of purge113, сравнивает повесть с «Ив. Денисовичем» и с «Реквиемом».
По 1 янв. 1967 Книжная Палата сообщила мне официальную справку: За время революции мои книги издавались 715 раз. Общим тиражом 82 миллиона на 64 языках.
На русском языке 457 раз общим тиражом 76 миллионов. В 1966 — 15 раз общим тиражом 2 мил. 48 тысяч.
Сижу и порчу «Поэта и палача».
5 марта. Неожиданно: Таня. Письмо о Тепляковых — хлопочем, чтобы перевели их в Москву.
14 марта. Таня. Какая-то матовая, словно пеплом посыпанная. Без сумасшедшинки. Я показал ей «Поэта и палача», которого я переделываю — она помогла мне в композиции. Написал письмо одному американцу, который предлагает мне, что переведет мои сказки. Мы написали «They are untranslatable»[114]. Читала мне стенограмму одного судебного процесса, где юношу, чистого душою, прямо исповедующего свои убеждения, после замечательной речи адвоката, доказавшего его невиновность, — приговорили к трем годам каторги. Фамилия юноши, кажется, Хаустов.
Вожусь с комментариями к Некрасову в Библиотеке поэта. С изумлением увидал, что мои комментарии к поэме-сатире «Современникам» почти целиком переписал Теплинский и выдал за свои.
15-го марта. Была вчера Лидочка. Сегодня записка от нее, что снова вышла книга Пастернака с моим предисловием.
18 марта. Была вчера Ясиновская. Вела себя корректно и смиренно.
Все вожусь с «Поэтом и палачом», порчу свой 1967
текст напропалую.
21 марта. День Марии Борисовны. Солнце, капель, все еще не кончил переработку «Поэта и палача».
Вышла книга Фриды Вигдоровой — с чудесным послесловием Лиды*.
Разглядывая свои последние фото, я понял, что я действительно безобразно стар, изношен, отвратителен — и упросил фотографа из «Литературной России» не снимать меня. Он глянул на меня и согласилж. Стыдно быть таким отталкивающим.
24. Был вчера Сима Дрейден. 43 года назад он был моим секретарем и ушел от меня как раз тогда, как родилась Клара.
Сегодня день рождения Лиды. 60 лет назад я пошел в Пале-Ро- яль, где внизу была телефонная будка, чтобы позвонить в родильный дом доктора Герзона, и узнал, что родилась девочка. Сзади стоял И. А. Бунин (в маленькой очереди). Он узнал от меня, что у меня дочь, — и поздравил меня — сухим, ироническим тоном. Вчера приходил Тарковский, чтобы переслать в Москву поздравление Лидочке.
28 марта. Вчера 60-летняя Лида. Мы погуляли с нею в саду, пришел Сима Дрейден.
Позвонил телефон: Буба Гржебина!! Я не видел ее лет 48.
31 марта. Бешеный, безостановочный снег. Целые пуды мыла, от Алянского, Пискунова, Компанейца цветы.
А я, как подобает в 85 лет, лежу больной с мозговым кризом, так как вздумал с Симоном Дрейденом заняться своим пятым томом. Телеграмм и поздравлений — кучи, более всего тронула меня из Рязани — от Солженицына. Сима провел со мной здесь наверху весь свой досуг — умный, задушевный, радостный. Рано утром приехали с адресом от «Вопросов литературы» — очень приятный сотрудник.
1967 Таня, Люша, Клара — вот мои подруги, которы
ми я счастлив, умирая.
Марина испекла гигантского «наполеона».
Андроников напечатал обо мне очерк «Корней Иванович» — гиперболический, я назвал этот очерк Шиллер Шекспирович Гёте и поместил в папке, на которой Сима написал:
«Быть знаменитым некрасиво»*.
В «Новом Мире» Колины воспоминания о Блоке. Лида подарила мне свой дневник об Анне Андреевне*.
3 апреля. Правлю корректуру «Библии». Таня приехала — пишем письмо в Собес о Тепляковых. Потом — Библия.
20 мая. Я в постели. Затянулась пневмония. Сегодня приехал Солженицын, румяный, бородатый, счастливый. Закончил вторую часть «Ракового корпуса». О Твардовском, о его двойственности. Твардовский Солженицыну: «Вы слишком злопамятны! Надо уметь забывать — вы ничего не забываете».
Солженицын (торжественно): Долг писателя ничего не забывать.
Он ясноглазый и производит впечатление простеца. Но глаз у него сверлящий, зоркий, глаз художника. Говоря со мной, он один (из трех собеседников) заметил, что я утомлен. Меня действительно сморило. Но он один увидел это — и прервал — скорее сократил — рассказ.
Таким «собранным», энергичным, «стальным» я еще никогда не видел его. Оказывается, он написал письмо Съезду писателей, начинающемуся 22 мая, — предъявляя ему безумные требования — полной свободы печати (отмена цензуры). В письме он рассказывает о том, как агенты Госбезопасности конфисковали его роман. Письмо написано — с пафосом. Он протестует против того, что до сих пор не вышли отдельным изданием его рассказы, напечатанные в «Новом Мире».
Я горячо ему сочувствовал — замечателен его героизм, талантливость его видна в каждом слове, но — ведь государство не всегда имеет шансы просуществовать, если его писатели станут говорить народу правду… Если бы Николаю I-му вдруг предъявили требование, чтобы он разрешил к печати «Письмо Белинского к Гоголю», Николай I в интересах целостности государства не сделал бы этого. Нужно же войти в положение Семичева [Демичева. — Е. Ч.]: если он предоставит писателям волю, возникнут сотни Щедриных, которые станут криком кричать о Кривде, которая «царюет» в стране, выступят перед всем человечеством под знаменем ПРАВДЫ и справедливости. И куда денется 1967
армия агитаторов, куда денутся тысячи областных и районных газет, для которых распоряжение из Центра — закон. Конечно, имя Солженицына войдет в литературу, в историю — как имя одного из благороднейших борцов за свободу — но все же в его правде есть неправда: сколько среди коммунистов было восхитительных, самоотверженных, светлых людей — которые действительно создали — или пытались создать — основы для общенародного счастья. Списывать их со счета истории нельзя, так же как нельзя забывать и о том, что свобода слова нужна очень ограниченному кругу людей, а большинство, — даже из интеллигентов — врачи, геологи, офицеры, летчики, архитекторы, плотники, каменщики, шоферы делают свое дело и без нее.
Вот до какой ерунды я дописался, а все потому, что болезнь моя повредила мои бедные мозги.
24 мая. В ночь на сегодня я не заснул ни на миг. Боль в прямой кишке. Д-р Никифоров, заведующий Инфекционным корпусом, дней десять тому назад заявил, что возьмет меня к себе, в 93 бокс, — и вдруг на все его боксы нагрянули корейцы, человек сорок, и я остался без врачебной помощи. Вдруг сегодня явились ко мне две врачихи — и сказали: «собирайтесь, едем!»
Оказывается, здесь сын Михалкова Никита.
Читаю чудесные Лидины записки об Ахматовой. Говорят, что завтра может навестить меня Таня.
2-й день у меня в 5 час. нормальная температура.
Как дивно здесь лечат, споро, дружно. Врачи накидываются на твою болезнь толпой, как охотники на зверя – и страстно жаждут уничтожить ее. Но как жаль, что такая медицина доступна только нескольким избранным, а Таня, Лида, Ахматова, Коля и сотни тысяч лучших людей были вынуждены довольствоваться услугами неумелых, унылых, равнодушных людей. Возможно, что Коля был бы жив посейчас, если бы, скажем, в 1963 году попал в 93-й бокс. Весь корпус полон корейцами, которые все дни дуются в карты. Ни одной газеты, ни одной книги.
Пятница 6 часов. Какое число, не знаю. Съезд еще продолжается. Говорят, что около ста человек подписались под письмом Солженицына. Или, кажется, составили свое письмо, еще более сильное.
Бокс 93. 30 мая. Прочитал две книги. Одну — о Тынянове, другую — «Прометей» № 2. Автобиография Тынянова — чудо. Вся из
1967 конкретных образов, из художественных деталей.
Как будто пишет не ученый, а великий беллетрист. И какая память на те живописные образы, что окружали его в детстве!
В книге нигде не говорится, что он был еврей. Между тем та тончайшая интеллигентность, которая царит в его «Вазир-Мухта- ре», чаще всего свойственна еврейскому уму. Сравните романы Ал. Толстого с тыняновскими. У Тынянова героями выступают идеи, идеи борются и сталкиваются, и вообще на первом месте — идеология. Идеология, подкрепленная живописью. А у Ал. Толстого — плоть.
Были врачи. Как единодушно они ненавидят Светлану Аллилуеву-Сталину*. Опростоволосившиеся власти торопятся клеветать на нее в газетах, но так как в стране царит единомыслие, даже честные люди попадаются в этот капкан.
И вся Россия мечется, Покуда не излечится.
Барбитураты Виноваты, Что мы с тобой дегенераты.
Сейчас няня «тетя Дуся» увещевала меня:
— И зачем вам работать? Надо и отдохнуть. Много ли вам жить осталось? Ну год, ну два, — не больше. И все это — от доброго сердца.
Два дня истратил на чтение книги Erle Stanley Gardner’a «The Case of the Beautiful Beggar»1. Чушь страшная, но нельзя оторваться.
«Прометей» № 2 превосходен. Леонид Гроссман о Лике — по неизданным материалам — написал прекрасное исследование. Хуже всего отрывки из Честертона — выбранные наобум. Безличной женщине:
Ты еще не рождалась, Тебя еще нет, Ты побоялась Родиться на свет. Ты кем-то несмелым (Как будто во сне)
Начертана мелом На белой стене.
Читаю Голдинга «Lord of the Flies»[115]. Здорово.
В «Нью-Йоркере» — записные книжки Эдмунда Уилсона. Сколько самодовольства и какая бедность мысли.
Прочитал I часть автобиографии Bertrand’a Russel’a При всем своем демократизме он остается британским аристократом.
Пишет прекрасным, классически прозрачным языком. Юмор — чудесна свобода суждений — и полная откровенность насчет своих сексуальных причуд. Ни математика, ни философия не убили в нем человека.
Прочитал «Papa Hemingway»*, развязную, вульгарную книжку — со страшным концом — о сумасшествии великого писателя.
29 июня. Сегодня меня выписывают из больницы. Таничка получила дивное письмо от L. Ross.
6 августа. Вчера в Переделкино приехал А. И. Солженицын. Но мне было так худо, что я не мог его принять. Голова, сердце, желудок. Сейчас он спит внизу.
Сегодня из Эстонии возвращается Люша.
Написал на книжке «От двух до пяти», посылаемой в Палестину Сильве Рубашовой:
Подумаю про Иудею И моментально молодею1. О, Сильва милая моя, Любил ли кто тебя, как я? Но был тобою предпочтен Высоколобый Соломон. И говорят: ты подарила Ему младенца Гавриила. Ну что же! Ревностью дыша, Благословляю малыша И книжечку для матерей Я шлю тебе из-за морей. Будь счастлива и не жирей!