Как и все самовлюбленные, был гомерически скуп. В последнее время мог говорить только о себе. Но я, знавший его в лучшую пору его творчества, в пору «Медвежонка», «Наклонной Елены», «Печали полей», «Лесной топи», — сохранил любовные чувства к тому С. Ценскому, не похожему на автора «Севастопольской эстрады».

29 декабря. Я вырвался из этой подлой тюрьмы. Температура у меня 37, но какое счастье проплестись на трясущихся ногах к машине и очутиться в глубоких снегах Переделкина.

Поздравлений с Новым Годом я получил около сотни — от Солженицына, от Паперного, от протоиерея Пимена.

1965 Послал Оксману, Ахматовой, Гитовичу, Лили

Брик. Кларочка уехала в Питер, вместо нее Наташа

Белинкова.

31 декабря. Близится Новый Год. 11 часов. Я не сплю: у меня огромное горе. Пропали 2-3 страницы моей статейки о Гумилеве, которые я выжимал из своих больных мозгов в больнице. Ищу их полтора часа и не могу найти. Вновь написать их я не в силах. Телеграммы и поздравления сыплются, как с потолка. Я отдал бы их все за один листок своей рукописи.

6 января. Был Иосиф Бродский. Производит впечатление очень самоуверенного и даже самодовольного человека, пишущего сумбурные, но не бездарные стихи. Меня за мои хлопоты о нем он не поблагодарил. Его любовь к английской поэзии напускная, ибо язык он знает еле-еле. Но человек он в общем приятный. Говорит очень почтительно об Анне Ахматовой.

Кларочка нашла листок моей рукописи о Гумилеве. И вообще: все, что она делает для меня, полно неподдельной любви.

15 января. Софья Николаева из «Искусства». О Репине. Перед нею молодой интервьюер. После нее тотчас же: Петр Леонидович Капица с В. М. Ходасевич и женою — по поводу Солженицына. Настаивает, чтобы я написал Брежневу. Очень милый, сильно постаревший, подарил мне книжку, где есть отличная статья о Резерфорде. После Капицы тотчас же Бонди со Стефанчук. Ужинали, вспоминали Сологуба.

18.I. Были у меня лингвисты. Я показывал им начало Чукокка- лы. В. Г. Костомаров попросил у меня сделать надпись на книге «Высокое искусство» — под портретом, снятым Вл. С. Лебедевым. И вдруг Таня Винокур сказала: три дня назад Лебедев умер.

Умер? Лебедев?! Я чуть не заплакал. Мы видались в больнице почти ежедневно. И какие планы строил он — хотел писать записки о Сталине, о Хрущеве — и хотя был очень слаб, мне и в голову не приходило, что я переживу его.

1 февраля. Юля Ратнер — химик. Сын Миша. О Жаботин- ском. Читаю Катаева «Золотой колодец»* — в восторге.

Вчера умерла Анна Ахматова.

Сегодня 5 марта. Умерла от пятого инфаркта в Домодедове. От Лиды скрывают: Лида только что перенесла припадок арит- 1966 мии, зверский. Боюсь, как бы она не сорвалась с ме

ста и не уехала в Ленинград на похороны. С Ахматовой я был знаком с 1912 г. — стоит передо мною тоненькая, кокетливая, горбоносая девушка, в которую я больше верю, чем в эту рыхлую, распухшую, с болезненным лицом старуху. Наши слабоумные устроили тайный вынос ее тела: ни в одной газете не сообщили ни звука о ее похоронах. Поэтому в Союзе собралась случайная кучка: Евтушенко, Вознесенский, Ардов, Марина, Таня, Тарковский и др. Тарковский сказал:

— Жизнь для нее кончилась. Наступило бессмертие.

9 марта 1966. Я послал в Союз телеграмму:

Изумительно не то, что она умерла, а то, что она так долго могла жить после всех испытаний — светлая, величавая, гордая. Нужно теперь же начать составление ее монументальной биографии. Это будет поучительная книга.

Оказывается, в Союзе Писателей 9-го было собрание писателей. Горячо протестовали против подлого молчания о выносе тела Ахматовой. Это сделали по распоряжению ЦК, даже на стенке не вывесили объявления. Думали, что дело сойдет шито-крыто. Но на собрании в Союзе самые тихони с негодованием кричали: «позор». Михалков, произнесший знаменитую фразу: — Слава богу, что у нас есть ГПУ! — был обруган единогласно.

Особенно отличалась Тамара Иванова.

25 марта. Я уже 10-й день в больнице — в Инфекционном корпусе, бокс № 93.

Приехал сюда с нормальной t°, а сейчас у меня 37,5. Душевные муки я испытываю страшные. Сейчас, держа корректуру III тома, прочитал свою статью о Бичер-Стоу. Позор, банальщина, сюсюкание, фальшь. Если бы мне, когда я был молод и бился за новые формы критических статей, показали эту статейку, написанную в сталинские дни для Детгиза (а Детгиз отверг ее, так как тогда боролись с «чуковщиной»), — если бы мне показали эту дряблую, бескровную статейку, я бы заплакал от горя. Всю жизнь я отдал на то, чтобы таких ханжеских гладеньких статеек не существовало на свете — и вот в «Собрании моих сочинений» как образец читателям преподносится эта затхлая статья, в которой нет ни искры чуковщины.

И еще моя книжка «Высокое искусство» не может быть поставлена в III томе рядом с книжкой «Живой как жизнь». Одна убивает другую. Что делать? Зачем я разрешил комбинировать этот том, даже не вдумавшись в его конструкцию?

Кларочка на себе принесла 30 экземпляров сти- 1966

хов Б. Пастернака с моим жидковатым предисловием. Предисловие правлено кем-то, и в него введено даже ненавистное мне слово «показ». Так как я отказался порицать (в своей статье) Пастернака за его мнимые ошибки, за это взялся пьяница Банников, обожающий Пастернака гораздо больше, чем я. Он написал несколько хороших страниц — но потом все же ругнул «Доктора Живаго», упомянул о порочных идейных позициях Пастернака, о его «отгороженности и обособленности». Если бы это было пороком, мы не славили Генри Торо.

И чуть он, Банников, стал брехуном, ему изменил даже стиль. Он пишет:

«Заблуждения и ошибки Пастернака» (359) (как будто заблуждения и ошибки не синонимы), В «умах и (?) душах» (338), «морально этические» (357)*.

К письму (к Косолапову) нужно прибавить:

Пользуюсь случаем, чтобы сказать Вам, как горько мне выносить цензурный гнет над моим «Собранием». Вырезали из моей статьи «Тынянов» несколько строк о Юлиане Григорьевиче Окс- мане, в то время как это имя свободно печатается во многих изданиях. И сейчас почему в мой третий том не вводят мою живую статью о Джеке Лондоне? Разве Джек Лондон тоже табу, как и Ок- сман? Я думал, что, приобретая сочинения Чуковского, Вы знали, что такое Чуковский.

1-ое апреля. День рождения, 84 года.

Солнце!! Птицы криком кричат за окном. Корректура III тома.

Подлая речь Шолохова — в ответ на наше ходатайство взять на поруки Синявского* так взволновала меня, что я, приняв утроенную порцию снотворного, не мог заснуть. И зачем Люша прочитала мне эту речь? Черная сотня сплотилась и выработала программу избиения и удушения интеллигенции. Я представил себе, что после этой речи жизнь Синявского станет на каторге еще тяжелее.

3-е апреля. Пишу с трудом о Сологубе.

Весь день с Люшей работали над «Чукоккалой». С Люшей необыкновенно приятно работать, она так организованна, так четко отделяет плохое от хорошего, так литературна, что, если бы я не был болен, я видел бы в работе с нею одно удовольствие. Кончил корректуру «От двух до пяти».

12 апреля. Пробую писать для Чукоккалы — о Сологубе; трудная тема. Вообще — по теперешним временам Чукоккала — сплош- 1966 ная нелегальщина. Она воскрешает Евреинова, Со

логуба, Гумилева, Анненкова, Вячеслава Иванова и других замечательных людей, которых начальство предпочитает замалчивать. Что делать?

апреля. Сегодня в Доме Литераторов поминки по Коле. А я здесь. Весь день не нахожу себе места. Ничего не могу делать. Вечером пришел какой-то довольно дубовый мужчина, и я вел себя с ним так нервно, так истерично, что мне сейчас стыдно, но это оттого, что я всей душой там, в Доме Литераторов — и на кладбище. Говорят, что сегодня должны выступать Лев Успенский, Миша Слонимский, что в Доме Литераторов устроена выставка его произведений, что выступает Герой Сов. Союза, которого Коля вывел в «Балтийском небе»*, а мне все время рисуется круглоголовый мальчишка 7—8 лет, который в Куоккале бегает по камням дачи Бартнер у взморья и сам себе рассказывает фантастические рассказы или, входя в воду, говорит:

— Папа, купи зай — ...ой какая вода холодная! — ца.

И не верится, что именно сейчас [он] лежит в гробу под землей и весенние ручьи протекают к нему, к его черепу! А сегодня начали петь соловьи, и это такое проклятье.

19. Были Марина, Успенский и Слонимский. Марина как будто немного ожила, сбросила с себя тоску.

Вечер, посвященный Коле, ей понравился. Хорошо говорили Слонимский, Успенский, Штейн, Каверин. Сорвался Бек — понес какую-то несуразицу.

26 мая. Два дня тому назад прибыла моя правнучка «Марина Дмитриевна» — четырех месяцев, окруженная всеми современными англо-американскими снарядами, изобретенными для раннего детства.

Вчера Аня очень профессионально, умно и талантливо проделывала над четырехмесячной дочкой разные физкультурные таинства.

июля. Вчера был Солженицын с женой. Я только что прочитал его «Раковый корпус». Он боится, что «высшие власти», раздобыв его худшие пьесы, недаром напечатали их для внутреннего распространения. Хотят, чтобы с пьесами познакомились члены правительства и вынесли бы ему свой приговор. Очень хвалит мою книжку «От Чехова до наших дней» (?), Катаева еще не прочел. «Раковый корпус» в «Новом Мире». Надеются напечатать. Твардовский одобрил, но запил — третий за- 1966

пой за нынешнее лето. Он предлагает заглавие «От четверга до среды». Похоже, что Солженицын никакими другими темами не интересуется, кроме тех, которым посвящены его писания.

Спросил его жену: есть ли у них деньги. Говорит, есть. Даже валюта. Она получает 300 р. в месяц (как химик). Кроме того, А. И. говорит: богатство не в том, чтобы много зарабатывать, а в том, чтобы мало тратить. «Говорю ему: тебе нужны ботинки. А он: еще не прошло 10 лет, как я купил эти».

Работаю над вступлением к Ахматовой (ленинградский сборник стихов).

Вышел 3-й том моих «Сочинений». Опечаток тьма.

Пишу об Ахматовой, правлю Колин перевод Конан Дойла, редактирую Библию, кончаю Чехова.

20 июля. Володя Швейцер был. Написал книжку, где есть и обо мне, но книжка куда-то исчезла — и я не знаю (и вряд ли хочу знать), что написано в ней.

Милая Маринка-младенец, чуть у нее прибавилось немного ума, перестала по-толстовски исповедовать непротивление злу. Прежде, бывало, отнимешь у нее игрушку, она хватает другую, мирно и даже смиренно. Как ни положишь ее, она счастлива. Казалось, — воплощенная флегма. Теперь, чуть что не по ней, орет вовсю. Ест и кисель и суп — в огромных количествах. И бесконечно мила. Каждую свободную минуту я стараюсь сидеть у ее колыбели. Теперь у нее одно стремление: сесть. Ей надоело лежать. Я кладу палку поперек ее коляски, она хватается за нее и садится — и все было бы хорошо, но она сейчас стремится прильнуть к этой палке губами — приходится валить ее на спину, из-за своего прекрасного характера она не обижается, не плачет, но тянется к палке снова.

С Солженицыным снова беда. Твардовский, который до запоя принял для «Нового Мира» его «Раковый корпус», — после запоя отверг его самым решительным образом.

23 июля. Был вчера Андроников. Он только что закончил вторую серию грампластинок — от Бунина до Светлова. Есть и Леонид Андреев.

Бодр. Мчится в Москву, чтобы в журнале «Театр» рассказать о том, как он создает свои устные рассказы. О Чукоккале отзывается восторженно, но его не удовлетворяет ни начало, ни конец.

1966 Сегодня утром (в субботу) звонил Паустовский.

Он приедет с Кодрянскими ко мне в понедельник в

4 часа.

Были Таня и Люда. Работали над «Библией» 4 часа подряд.

Танина мать Ivy написала мемуары о своем муже Максиме Максимовиче Литвинове. Кажется, их примет «Новый Мир». Прочитав свою рукопись, Ivy сказала: только теперь я поняла, какая брехня все мемуары.

Внизу: Марина Jr.[111] лепечет бессвязные монологи — почему-то это радует меня. Между тем не мешало бы помнить, что мы с нею два сообщающихся сосуда: что приобретает она, то теряю такими же темпами я.

1 августа. 66. Вчера были Ан. Вознесенский и З. Богуславская. Она пишет рассказы, он стал заниматься живописью и пишет акварельные портреты. Очень осуждает Евтушенко за его письмо к Стейнбеку*.

3 августа. Клара в Комарове. Вместо нее Володя Глоцер — чудный человек. Мы с ним быстро прикончили «Библию». Редактирую «Мастерство перевода» — сборник.

6 августа. Суббота. Был Фишер (Джорджик), он же Юрий Львович. Придя, тотчас же снял ботинки, стал жить у меня босиком. Рассказывал о своей статистической книге, о том, что он решил больше никогда не изменять жене, что он возненавидел «американский образ жизни».

Я держу корректуру Уитмена. Обратился к нему за советом, но и он не мог объяснить мне темное место уитменских стихов.

Вчера Катаевы увидели Маринку в коляске и стали восхищаться ею — она и вправду прелестна — и вдруг Валентин Петрович сказал:

— Вылитый Хрущев.

Я глянул — и правда: есть что-то похожее, как это ни дико.

С тех пор я не писал дневника, т. к. дневники пишутся для себя, а не для посторонних. Но хочется писать по инерции. Между тем уже декабрь. 15 декабря. Прочитал в «Новом Мире» статью о «Первом Съезде писателей». Помню тоску, которую вызвал во мне этот Съезд: все, что есть ценного в послесъездовской литературе, ценно потому, что оно осуществилось вопрекизаветам Съезда.

Героически трудится Клара над реставрацией библиотеки: красит скамейки, расставляет игрушки.

17 декабря, воскресенье. Сегодня трудный 1966

день: я пригласил Галича спеть свои песни, — в сущности, для Лены, Майи и других teen-agers¹¹². Надеялся, что хозяйничать будет Марина, но Марина занята: сегодня приезжает Митя.

21. Был милый Митя — только что после 2-месячной военной подготовки в Курске. Талантливо говорит обо всех приключениях, о казарменных порядках, о курянах, о медичках, о проститутках, обслуживавших гитлеровских солдат, о двух Маринах.

Был Ал. Галич, — весь день сочинявший стихи, — прочитал стихи среднего качества. Мите он очень понравился. И действительно, он очень большой человек. Научился он мещанскому нынешнему языку — в больницах, т. к. ему подолгу пришлось валяться в общих палатах.