Сейчас ушел от меня Солженицын — борода, щеки розовые, ростом как будто выше. Весь в смятении. Дело в том, что он имел глупость взять в «Новом Мире» свой незаконченный роман — в 3-х экземплярах и повез этот роман в чемодане к приятелю. Приятель антропософ. Ночью нагрянули к нему архангелы. Искали якобы теософские книги; а потом: «Что это там у вас в чемодане? белье?» — и роман погиб*.

Враги клевещут на него: распространяют о нем слухи, будто он власовец, изменил родине, не был в боях, был в плену. Мечта его переехать в ученый городок Огнинск [Обнинск. — Е. Ч.] из Рязани, где жена его нашла место, но сейчас ее с этого места прогнали. Он бесприютен, растерян, ждет каких-то грозных событий — ждет, что его куда-то вызовут, готов даже к тюрьме.

Сегодня в «Правде» напечатано письмо инженера С. Иванова, жалующегося, что он нигде не может достать моих сказок, причем эти сказки называются всякими лестными прозвищами.

25 сентября. Вчера милая Марианна Петровна. Очень усталая. Отдохнула.

Писал полдня крохотное поздравление Кассилю по случаю его 60-летия.

Сегодня у меня японцы, изучающие русский 1965

язык — привезет их Гатов от Инкомиссии Союза Писателей.

Были вчера Митя и Аня. Митя очень забавно рассказывал солдатские свои приключения — он отбывает воинскую повинность в театре Красной Армии. Аня преподает французский язык.

Сочиняю письмо Демичеву.

27 сентября. Вчера были у меня в гостях «сердечники» из кардиологического санатория — человек 50, не меньше. Погода божественная. Я демонстрировал льва, заставлял их состязаться в стрельбе в тир, рассказал им историю нашей библиотеки — у всех у них лица милые, оживленные, и был среди них мальчуган, Александр Милоресдович Петров, победивший всех состязающихся. Сегодня написал письмо Демичеву*.

28. Клара поехала отвезти мое письмо в ЦК. В час дня приехал Солженицын с вещами и женой. Завтра утром он поселится у меня в Колиной комнате.

сентября, среда. Поселился у меня Солженицын. Из разговора выяснилось, что он глубоко поглощен своей темой и не слишком интересуется, напр., Пушкиным, Леонидом Андреевым, Квитко. Я читал ему любимые стихи. Ему они никак не понравились. Зато о лагере может говорить без конца.

Гулял с ним по лесу.

Глеб Струве разыскал где-то мои послания к Зине Шкловской, написанные в 1902 и 1903 годах, и тиснул их в своем журнале* — хотя они литературно беспомощны и очень глупы.

сентября. Поразительную поэму о русском наступлении на Германию прочитал А. И. — и поразительно прочитал. Словно я сам был в этом потоке озверелых людей. Читал он 50 минут. Стихийная вещь, — огромная мощь таланта.

Он написал поэму 15 лет назад. Буйный водопад слов — бешеный напор речи — вначале, — а кончается тихой идиллией: изнасилованием немецкой девушки.

Был Борис Заходер. Привез Винни Пуха. Чудесный цикл его стихов в «Юности». Но издателя для них нет. Замышляет перевести «Алису в волшебной стране».

1965 Солженицын хорошо знаком с ней — и мы провели

отличный вечер (вчетвером: приехала Люшенька). Столярова сообщила, что Синявский признался, что он один из «Абрамов Терцов». Она видела в Париже старых эмигрантов: вымирающее племя — 30 инвалидов из богадельни — в том числе Г. Адамович, Одоевцева.

октября. Вчера разбирали с Люшей Чукоккалу, которую она знает гораздо лучше, чем я. Очень весело было работать вместе.

Солженицын вчера уехал в Москву. Может быть, приедет сегодня, а может быть, в четверг. Я ближе присмотрелся к нему. Его, в сущности, интересует только одна тема — та, что в «Случае на станции» и в «Иване Денисовиче». Все остальное для него, как в тумане. Он не интересуется литературой как литературой, он видит в ней только средство протеста против вражьих сил. Вообще он целеустремлен и не глядит по сторонам.

октября 1965. В 16.00 час. прибыл в Барвиху, привезя 14 страниц статьи о набоковском «Пушкине». Погода дивная. По дороге встретил академика Цицина с женой. Интересно узнать, здесь ли Солдатовы?

Солдатовы здесь!!!

октября. Гнусная бессонница. Горчичники. 3 порции димедрола… С милым Солдатовым сошел к озеру — и вдруг головокружение. Вернулись — и Солдатовы сообщили мне потрясающую новость: Мария Игнатьевна Будберг зашла в какой-то магазин и сунула в свою сумку товару на десятки фунтов, а в кассу внесла лишь самую ничтожную сумму. «Очевидно, была пьяна», — говорит Руфина Борисовна. На суде она держалась развязно. Говорила: в тот день я украла кое-какие вещички еще и в другом магазине.

В газетах было сказано, что Будберг уроженка России.

Как удивились бы, узнав об этом, Горький и Уэллс — ее именитые lovers¹¹⁰.

Несмотря на головную боль, написал одну страницу «Набокова».

Солдатовы, с которыми я сейчас гулял в парке, сказали, что приезд Ахматовой в Оксфорд был почти незаметен.

8 октября. Рассказывают Солдатовы, что Ахматова заявила им, что не любит Чехова, так как он был антисемит, из всех писателей выше всех ставит Достоевского.

Познакомился с президентом Латышской Акаде- 1965

мии*.

Его жена, русская, Конкордия Николаевна рассказывает, что она пришла «записаться» с мужем в Загс, тамошняя служащая сказала ей: «Ой, не ходи, девушка, замуж за латыша. Латыши упрямые и злые мужья».

Откуда вы знаете?

Я сама замужем за латышом.

14. Уехали Солдатовы. Здесь Ив. Ив. Анисимов и Ажаев с женой. Больше я не знаю ни одного человека. Чуть-чуть простудился. Правлю «Доктора Айболита» для нового издания. Есть абсолютно бездарные страницы.

Добрый Ажаев принес мне адрес работника ЦК, ведающего поездками за границу, Альберт Андреевич Беляев. Он рассказывал вчера о том, что на каторге он был вместе с Заболоцким.

Сейчас примусь за комментарии к «Чукоккале».

Среда 28. Сегодня среда: Мортониха и Столярова. Пробую писать комментарии к Чукоккале. А Набоков? А подготовка 4-го тома.

Вчера мы гуляли: я, Ажаев, Щипачев и Храпченко. Храпченко рассказывал случаи, когда автор, не знающий языков, пишет солидные научные труды руками подчиненных ему специалистов (Щербина). Покойный Александров-академик прибег к такому способу: призвал к себе молодого человека, талантливого, и сказал ему: звонили из ГПУ, справлялись о вас, вообще вам грозит катастрофа: единственное для вас спасение — написать книгу в честь сталинских статей по лингвистике. Тот в панике пишет, Александров запугивает его вновь и вновь и получает книгу в 20 листов, на которой Александров ставит свое имя.

А Баскакова книга — о Чернышевском — вся невежественная, подло лживая, доносительная, — несмотря на критику Жданова и др. — получила в ВАКе высокую оценку и автору была присуждена степень доктора. Степень эту отняли у него лишь теперь, когда оказалось, что он проворовался. Ни одному автору нельзя дать свою книгу на рецензию — рецензент сопрет и выдаст за свое.

1965 Мне эти слова показались невероятными, слов

но на чужом языке. Оказывается, Коля, который был у меня три дня назад, вполне уравновешенный, спокойный, прошелся со мною над озером, — вчера после обеда уснул и не проснулся. Тихо умер без страданий. Марина — в трансе — вошла, увидела мертвого Колю и пошла на кухню домывать посуду.

Потом пришла Облонская, мы редактировали Уолта Уитмена, и это меня спасло. Весь день мы работали над «Листьями травы» — она умница, работяга, и я держу себя в тисках. Очень хорошо отнеслись ко мне Щипачевы и Ажаевы. И вдруг ночью приехал Андроников, и Люша привезла его, и он посидел у меня час. Я был отвлечен и увидел, что самая страшная БОЛЬ не дает мне показывать ее наружу. Коленька! С той минуты, как Мария Борисовна в 1905 году показала его большеголового мне в Одессе под олеандрами, я так привык, что у него, а не у меня будущее.

Кларочка делает все, чтобы облегчить мою муку. Получил портреты от Сингера.

Прости меня, Колечка, не думал я тебя пережить. В голову не приходило, что я буду видеть облака, деревья, клумбы, книги, когда все это для тебя тлен и прах.

8 ноября. Вчера Лидочка приехала из Комарова. Была у меня. Чувствует себя бодрее, чем в Переделкине. Статья Солженицына в защиту языка — против Виноградова*. Обсуждаем проект устроить его в Москве. Думаю о Коле непрерывно. Он написал рассказ, который сейчас не для печати. Он оставил около 700 страниц «Воспоминаний», вчера Марина читала о Стениче его записи — превосходны. У Марины на руках столько живья (или живности) — ждет внука от Митиной Ани, Женины малыши, Татины малыши — она найдет, куда приложить свое сердце. Я вновь как будто возвращаюсь к писательству. Сегодня утром оделся — одевался часа полтора — и вышел на снег, на мороз — прекрасная погода, со мной Михаил Борисович Храпченко, рассказывает о тех временах, когда он был министром культуры.

13 ноября. Мороз 12°. Говорил с Пузиковым. Действительно напечатают с моей статьей, но с прибавлением статьи Банникова, коему и предложено найти «сложность и противоречивость» пути Бориса Пастернака*.

15 ноября. Так развинтилось мое сердце, что меня сегодня перевезли в Кунцевскую больницу. Зоя Семеновна отметила увеличение одышки, опухание ног и т. д. Я в 515 палате больницы.

Здесь Исаковский, Вл. Сем. Лебедев, Паустовский. 1965

Прошу убрать ящик TV, чтобы расположить книги. Но вот мертвый час — а тишины никакой. Звяк посуды, мужские, дамские всячины. И как нарочно мой номер — против этакого уютного холла. Боюсь лечь в постель. Бахнула дверь.

Был у Исаковского. Лежит, угрюмый, с перевязанной рукой. Написал бездну стихов.

Оттуда — вместе с Лебедевым — к Паустовскому. При Паустовском — сестра («пост»). Он все еще не может очнуться от Италии. Говорит, что в тамошних газетах пронесся слух, что он, Паустовский, будет выдвинут на Нобелевскую премию. Его бешено фотографировали для газет. Сейчас он еле говорит, но куда здоровее Исаковского.

Палата № 515 — очень шумная. Я заявил ультиматум: если не переведут меня в тихую комнату 500, я еду домой.

23. Вчера. Были две аристократки: графиня Людмила Толстая и баронесса Будберг (Мура). Заговорили о Солженицыне. Людмила: «С удовольствием отдам ему комнату Алеши — одну из пяти комнат в моей квартире». Говорят, он был у Капицы — и произвел на них чарующее впечатление.

Была Люша, и мы чудесно поработали с ней над Чукоккалой. Она привезла сотни фото. Знает материал идеально. И вообще, мне с нею очень хорошо.

27. Приезжали двое из радио: записали мое о Луначарском. Стал набрасывать для Чукоккалы о Гумилеве: бездарно и немощно.

Каждый вечер посещаю Паустовского: он в палате № 299.

28 ноября 65. Выползаю из-под Гумилева. Прочитал рассказ Солженицына. Ну и мастерище. «Правая кисть».

Опять о бесчеловечьи человеческом.

Паустовский выразил желание подписать петицию о Солженицыне. Мы были у него с Люшей. Прежде чем пойти к нему, произошла заминка. Он послал узнать, кто звонил. Его испугало, что вдруг — Чаковский.

«Впрочем, — прибавил он, — в Италии он вполне знаменит, там его называли Чайковский».

Читаю Агату Кристи — «At Bertram’s Hotel»1.

Очень неуклюжее склерозное произведение.

Вчера Паустовский был в духе — и рассказывал мне и Вл. С. Лебедеву о Булгакове, который изобрел целую серию рассказов о своей мнимой дружбе со Сталиным. Новеллы очень

1965 смешные — в них двойное мастерство — Паустовско

го и Булгакова.

Вчера написал большое письмо Солженицыну. Мы собираем подписи: уже есть подпись С. Смирнова, Капицы, Шостаковича,

моя, Паустовского. Интересно: даст ли свою подпись Твардов-

<-> *

ский .

4 декабря. Жена Евреинова*, пухленькая старуха — боевая, бодрячка. «На мне хотел жениться Сергей Маковский… Один чилийский дипломат… А Юрий Анненков — кормится не своей живописью, а работой своей жены. Та работает на фабрике Мульти. А Бутковскую я выгнала в шею — и другую даму Евреинова, Молчанову. Мы с Николаем 11/2 года прожили в США. Самые его пьесы — в Латинской Америке — имеют бешеный успех» и т. д.

Был В. С. Лебедев — он буквально спасает моего «Поэта и палача». Очень дельные замечания.

6 декабря. Я заснул без снотворного впервые. Встал со свежей головой, стал мудрить над тем, чтобы ради цензуры исковеркать свою статью «Поэт и палач».

Карьерий Поллюцианович Вазелинский.

Паустовский рассказывает, как в Союзе Писателей Вазелин- ский подошел к нему (после своего выступления против Пастернака) и Паустовский сказал ему:

— Я не могу подать вам руку.

Вазелинский прислал Паустовскому письмо на машинке: «вы нанесли мне тяжкое оскорбление» и т. д., а пером приписал:

«Может быть, вы и правы».

Ночь на 15 декабря. Были: Люша, Волкова и Зильберштейн.

Зильберштейн чудо. Сейчас он задумал том «Русская сатира XX в.», сообразив, что главные материалы — в Париже: Тэффи, Аверченко, Саша Черный. «Это будет томик — во! И вы, К. И., черкнете мне о Тэффи — предисловие. Мы их всех оживим!» Больной, сильно постарелый — но «я почти закончил 50 листов книгу об Ал. Бенуа. Я с ним был в переписке последние пять лет».

27/XII. Был Митя — высказывает ряд литературных суждений, очень умно, самобытно, с необыкновенной проницательностью. Я любовался и им, и его остроумием. И когда он успел так чудесно поумнеть и расцвести душой!

Все говорят о деле Синявского*, во всех лит. учреждениях выносят ему порицание по воле начальства, хотя никто из осуждающих не видел его криминальных произведений.

С помощью Тани я сильно переделал свой перевод «Рикки-Тикки-Тави».

28. Был милый Расул Гамзатов, с двумя друзьями. Завтра он едет на Кубу. Пришел навестить.

Вспоминаю Сергеева-Ценского. Он был из тех армейских остряков, которые говорят Досвишвеция вместо досвидания, ухо жуя, ухожу я, и т. д. Зубы крепкие, волосы черные густые, здоровяк. Зарабатывал много, но тратил на себя очень мало: ходил в дрянном пальто с толкучего рынка, в стоптанных башмаках. Все заработки шли у него на путешествия по России. Получит гонорар из «Современного мира» — тысячи полторы — и сейчас же закатится либо в Сибирь, либо в «Западный край», либо в Донецкий бассейн изучать быт шахтеров. Изучение быта той или другой русской местности он ставил себе в обязанность, но не для того, чтобы написать бытовой рассказ. Нет, быт был нужен ему как материал для Символической лирики — для целых симфоний о том, что все в мире тленно и призрачно. Читал он свои вещи отлично; читал у меня Репину «Движения», и все мы удивлялись, откуда столько поэзии у этого незамысловатого прапорщика. Он был холостяк, бобыль, неделями жил у меня в Куоккале или где- нибудь в дешевых номерах. Влюбился в Марию Карловну Куприну и для завоевания ее сердца постоянно доказывал ей, что он, Ценский, пишет лучше Куприна. Тут проявлялась отталкивающая черта его личности: самовлюбленность, уверенность в том, что он — гениальный писатель. Когда началась революция, он не признал ее, поселился на горе в Алуште, женился, обзавелся коровой — и ни разу не сошел вниз — и слал мне укоризненные письма, зачем я «продался большевикам». А потом переменил вехи, стал кропать бездарные романищи и сделался любимым писателем Сталина. Оглох.