10 июня. С утра приехал грузовик, привезший доски, столбы, колья для эстрады. Приехали 5 комсомольцев — и немедленно взялись за работу. И воздвигли дивную эстраду на 18 столбах. Се- 1965 годня эстрада была бы закончена, но не хватило
гвоздей. Эстрада прочная — на 1000 лет.
Юноши чудесные, очень умелые, сильные, ловкие. Погода была сверхъестественная. Я попросил Поляновского сфотографировать этих мальчиков.
Держу корректуру 2-го тома. Отвратителен «Луначарский», «Собинов», «Сигнал».
11 июня. Чудесное утро — все в солнце, в сирени, в птичьем гомоне, — сижу на своем гениальном балконе, правлю корректуру II-го тома — и вдруг меня обожгло, как кипятком — из статьи о Тынянове все же выбросили фамилию Оксмана. Будь они прокляты, бездарные душители русской культуры!
июня. Дождь!!
Для костра готова афиша (Поляновский).
Вечером Утесов: Умирающий: «ой, мне плохо». Сосед по вагону: «А кому теперь хорошо?» и т. д.
июня. Вчера в 2 часа были Виноградовы. Виктор Вл. — рассказывает, сколько неприятностей пришлось им вынести из-за поездки в Финляндию. На вокзале их встретил хороший филолог Кипарский. В посольстве этим очень недовольны — Кипарский настроен антисоветски. Виноградовы все же продолжали водиться с ним. Из-за этого Виктора Владимировича вызвали здесь в Ц. К. и не пустили в Швецию.
Кто-то выслал В. В-чу и его жене роскошное издание Камю и еще две какие-то книги. Цензура сообщила В. В-чу, что задержала эти книги. А если ему угодно, он может явиться в помещение цензуры и читать эти книги там.
(У меня задержали книги, посланные мне из Нью-Йорка — Соней Гордон.)
Митя: блистателен, думающий, умный, чудесно говорил о статьях Синявского, о Пушкине, о Белкине, о Пильняке. В Мите замечательна скрытая интенсивность духовной жизни. Для посторонних он может показаться заурядным юнцом — именно потому, что он, как и его отец, не любит раскрываться перед посторонними и предпочитает даже показаться недалеким.
17 июня. Вчера был страшный день. Утром в 11 час. приехал американец Ivan Best — 79-летний чудак, в такую страшную жару посетивший Ирак, Иран, Афганистан и другие жаркие страны и приехавший в Переделкино по пути в Иркутск. Что у меня с ним общего? Ничего. Родился он в Одессе, откуда уехал 16-летним мальчишкой. Чтобы развлечь его, я пригласил Утесова и 1965
Поляновского — двух одесситов. На это дело ушло 4 часа, и чуть уехал Бест, приехал С. А. Коновалов. Он привез известия об Ахматовой. Поселилась она у Берлина. Завтракала у Vice Chancellor’a. Ее фото и интервью с нею напечатаны в «Times». Коновалов привез отрывок из этого интервью: там она говорит, что в СССР народилась бесстрашная молодежь, что лучших поэтов (напр., Марию Петровых) не печатают, что ей, Ахматовой, пришлось голодать, что никак не понять, по какому принципу, на каком основании Сталин выбирал свои жертвы и т. д.
Меня это интервью ужаснуло. Лиде оно по душе. «Ахматова была всегда героична».
Погода прелестная. Разгар лета. В лесу мелькают дети — готовимся к костру. Все еще поет или кричит кукушка.
19 июня. Итак, завтра Костер.
Получил из Иерусалима письмо, полное ненависти к деспотизму раввината. Автор письма Рахиль Павловна Марголина прислала мне портрет пожилого Жаботинского, в котором уже нет ни одной черты того Альталены, которого я любил. Тот был легкомысленный, жизнелюбивый, веселый; черный чуб, смеющийся рот. А у этого на лице одно упрямство и тупость фанатика. Но конечно, в историю вошел только этот Жаботинский. Марголина выслала мне его двухтомную биографию! Странная смесь у меня на письменном столе! Календарь из Японии, портрет Катеньки Андреевой из Кембриджа, стакан для перьев из США, аппарат для сшивания страниц—из Оксфорда, портрет Жаботинского из Иерусалима, статуэтка Дон Кихота из Испании, статуэтка Андерсена — из Дании.
27 июня. Воскресенье. Ясная погода.
Вчера у меня был маленький мозговой криз. Сегодня спозаранку пришел Женя Пастернак и принес сигнальный томик «Библиотеки поэта», на котором крупными буквами начертано:
«БОРИС ПАСТЕРНАК»!!!
он везет этот томик Зинаиде Николаевне в больницу. Это обрадовало меня, как праздник.
Через 5 минут — костер.
Из Лондона—Парижа вернулась Ахматова — в среду. Нужно одеваться к костру.
30 июня. Пришел военный инженер с девочкой Верочкой — и принес фото: мы у дачи Бартнер* — я, Шура, Таня, Володя Богда- 1965 нович и мать этого офицера Федосеева — с длинны
ми косами, которую я впоследствии встречал у Мережковских.
Я как будто вдруг увидал свою молодость.
июля. Получил «Москву» с моей статьей о Зощенко. Ужасно изгажена. Вместо карикатуры, которую я послал в редакцию, напечатали мутный портрет «Зощенко за письменным столом». Насилье над авторами доходит до смешного: я послал в «Комсомольскую правду» письмо в редакцию — благодарность участникам костра. В редакции письмо превратили в статейку, назвали ее «Гори, гори ясно» — и поправили стиль!Не согласовав со мною*.
июля. Сейчас Мих. Ал. Лифшиц, живущий на даче Паустовской, рассказал, что во дворе того дома, где он живет в Москве, он часто встречает чистенького, вежливого старичка, пенсионера, который любит детей. Это бывший исполнитель приговоров, то есть попросту палач. «Получает очень хорошую пенсию, отлично одет, вечно улыбается всем».
Вышла в «Москве» моя статья о Зощенко.
Был Кома — подарил мне книгу Выготского, вышедшую с его примечаниями*. Кома же предложил мне подписаться под телеграммой к Микояну о судьбе Бродского. Я с удовольствием подписал — и дал Коме десять рублей на посылку телеграммы. Там сказано, будто Бродский замечательный поэт. Этого я не думаю. Он развязный.
4 июля. Вожусь над Уитменом. Прочитал (как будто впервые) статью Д. Мирского о нем*. Умная статья, но написана только для умных. Средний читатель ничего в ней не поймет. Автор силен анализом и говорит о W. W. так, словно читатели знают его назубок. — Получил из Иерусалима поразительную биографию Жаботинского — к сожалению, только второй том…* Книга бешено взволновала меня. Читаю Хескета Пирсона «Extraordinary People»[108]. Вышла в «Малыше» моя книжка «Топтыгин и луна». С чудесными рисунками Валентина Андриевича.
23 июля. В «Юности» моя статейка об Ахматовой. Моя статья о Зощенко в «Москве» проходит незамеченой*. Готовлю Уитмена.
Здесь в Доме творчества —Н. М. Чернышевская. Оказывается, она подруга по гимназии жены Зощенко. С ее помощью я составил еще одну бумагу о воскрешении Зощенко. Мы посы- 1965
лаем ее Суслову, с которым Чернышевская в добрых отношениях. К этому делу я привлек Каверина. У Каверина есть статья «Белые пятна» — о Зощенко, Заболоцком и других отверженцах*. Статью эту набирали для «Нового Мира» несколько раз. Теперь он обратился к Поликарпову. Тот сказал: пришлите мне жалобу на «Новый Мир». Это даст возможность «Новому Миру», оправдываясь, изложить все доводы за печатание вашей статьи… Вот каковы чиновничьи фиоритуры. Каверин так и сделал. Теперь он поехал в «Новый Мир» — помочь «Новому Миру» ответить на его жалобу. Здесь Гудзий, Галь, Облонская.
З. Н. Пастернак вернулась из больницы домой — она купила 90 томов стихов Пастернака для раздачи друзьям.
25 июля. Совсем больной — провел плохое утро, но все же написал рецензию о Кони — о двух томах его Собрания сочинений. Приехала Таня и прочитала два прелестных перевода Чивера.
30 июля. Вчера держал корректуру Пастернака — то есть моей вступительной статейки к его госиздатскому томику.
Чтоб размыкать тоску, пошел к пастерначатам — семилетнему Пете и пятилетнему Боре. Оказалось, что на даче Пастернака (под влиянием выхода его книги в «Библиотеке поэта») Литфонд вдруг сделал асфальтовую дорогу — от ворот до самой усадьбы. До сих пор эта дорога была отвратительна: острые камни, песок. А теперь для пастерначат раздолье: мчатся на самокатах, как вихрь, — очень сильные, смелые, ловкие. Когда они —ради показухи —взбираются на ворота, я закрываю глаза — так лихо они действуют своими мус- куленками. По моему совету отец устроил им трапецию во дворе — они подтягиваются, потом передвигаются по железной палке вправо и влево: Боря называет это — «делать занавеску».
15 августа. Я написал длиннейшее письмо в Иерусалим — воспоминанье о Жаботинском, который дважды был моей судьбой: 1) ввел меня в литературу и 2) устроил мою первую поездку в Англию*.
Впервые в жизни слушаю радио и вижу, что «радио — опиум для народа». В стране с отчаянно плохой экономикой, с системой абсолютного рабства так вкусно подаются отдельные крошечные светлые явления, причем раритеты выдаются за общие факты — рабскими именуются все другие режимы за исключением нашего.
Была вчера Люша. Читала «Гэтсби», которого Таня не захотела и слушать.
1965 Написал письмо Твардовскому.
С таким же правом можно сказать: газета — опиум для народа. Футбол — опиум для народа. А какие песни — всё бодряцкие — прикрывающие собою общее уныние. И персонажи — всё бодрячки — «вот, Ив. Пафнутьич, расскажи нам, как вы достигли в своем колхозе таких изумительных успехов…»
Небо свинцовое. Уже целую неделю ни одного клочка синевы. И бешеный ветер. Бывали дождливые летние месяцы и прежде, но таких не бывало. Из окна вижу стог сена — гниющий у меня на глазах. Так гниет весь урожай.
18 августа. Получил из Италии письмо от Исайи Берлина — сообщает, что итальянские газеты пишут о моем предисловии к стихам Пастернака. Симмонс прислал из Оксфорда вырезку из «Times’a» идиотскую — о том же. Какая-то канадская докторша прислала мне вырезку из канадской газеты — о том же: «Pasternak Poems». Нужно сообщить Евгению Борисовичу.
Был Митя. Веселый, умный, вернулся из Вильнюса. Рассказывал о Калининграде, о Минске. И мимоходом сказал о том, что умерла Фрида. Оказывается, она умерла в тот день, когда меня увезли в больницу, и об этом не проговорился никто из моих посетителей. Фрида — большое сердце, самая лучшая женщина, какую я знал за последние 30 лет. Говорят, Лида сказала над ее могилой чудесную речь*. Говорил Адмони. От моего имени послали венок. Очень осуждают Алекс. Бор. Раскина за то, что он во время болезни Фриды заперся у себя в комнате, ни разу не вышел к ней, не брился, не ел — и не поехал на кладбище… Я не осуждаю его, мне это понятно, и жаль его из-за этого втрое.
Люша принесла ужасные вести. Состоялся пленум, на котором разнуздались изуверы-черносотенцы. Опять поход на литературу, против «Нового Мира», против Бродского и вообще против всех, кто смеет иметь свое суждение*.
18. Приучаюсь к музыке.
Дивный концерт Рахманинова (3-й лирический концерт).
Дивная энергия чувства — бурный и мятежный фон, и на этом звуковом фоне хрустальный лирический голос — восторженный плач — некоторые куски из чистого золота. И вдруг пауза — и после нее задумчивые, медленные, наивные — медленные — звуки, готовые прерваться, близкие к тишине, почти тишина — ночные, уединенные, шепотные, разговор с самим собою, — и вот день,
рассвет, ярь солнца и страстей, мнимые приманки и 1965
ценности жизни, бешеное биение крови, молодость, Jasagung109, здоровье.
— Надолго ли? Надолго ль все на свете? Была дробь, и вдруг потоки, взрывчатые, отрывистые, переходящие в пляску, праздничные (великолепные, без оглядки, простодушные) звучания, и опять шепот, — но я устал и дальше не слушал, но хрусталь и золото остаются в памяти на весь день.
Ужас-радио. Все передачи «Юности» сплошные мармеладно- сладкие сопли.
Говорил Гагарин, как поп:
«Вам открыты все пути», а если Люша захочет поехать в Голландию, а если я захочу написать, что «Русский лес» Леонова плох — этот путь будет мне закрыт.
В № 326 живет Н. А. Булганин. Он выходит из палаты, гуляет по коридору, отвечает на поклоны, но ни с кем не разговаривает.
22-е августа. Булганин узнал меня, светским образом пожал мою руку: «Что такое?.. Приходите, побеседуем».
24 августа. Вчера в парке — у озера — блаженный день. Подошел ко мне седой Семен Кирсанов, лицо загорелое, глаза живые, но говорит он глухо. Зовет к себе в палату № 666. С нами Стуга- рев, бровастый инженер-горняк. Интересно рассказывает об Индии (нищета: бездомные люди спят на земле, лежат сплошь на площади, но и здесь расслоения: у одних есть подстилка — это аристократы, у других есть и тряпье вместо одеяла, это магнаты, а у большинства нет ни того, ни другого). Касты в полной силе. Встретил… Вл. Сем. Лебедева и Цейтлина (из «Известий») — стиль у них по-прежнему глумливый, иронический — и в то же время нежный. Лебедев говорит, что русская интеллигенция очень обижена, что Шолохову не дали героя труда!!! Я взвился: разве интеллигенция следит за чинами? за бляхами, которые прицепят тебе на грудь. Какая же это интеллигенция! и т. д.
Была Марианна Петровна.
Сентябрь 15. Дивная погода. Мне лучше. Главное событие: «Театральная повесть» Булгакова — чудо. В 8-й книге «Нового Мира». Ослепительный талант. Есть гоголевские страницы.
1965 Статейка моя о Пастернаке — напечатанная в
«Юности» — вызывает столько неожиданных похвал. От Сергея Боброва, от жены Бонди, от семьи Пастернака слышу необычные приветы по этому поводу. Была группа студентов — выразить благодарность.
21 сентября. Приедет Пузиков из Гослита по поводу моего предисловия к Пастернаку.
21 сентября. День Марии Борисовны. Приехали А. И. Пузиков и К. И. Бонецкий — главы Гослитиздата. И заявили, что, т. к. моя статья напечатана в «Юности» полуторамиллионным тиражом, они не могут печатать ее в качестве предисловия к томику его стихов*. И все потому, что, печатая статью, Полевой, редактор «Юности», не указал, что она появится в Гослитиздате.
Конечно, все это дипломатия. На самом деле они придираются к любой мелочи, лишь бы не печатать моей статейки.
Сегодня у меня будет Солженицын.
Сообщает Би-Би-Си, что Румянцева сняли.
В самом деле: можно ли было ему позволить, перечисляя лучших творцов советской литературы, — не упомянуть ни Грибачева, ни Софронова, ни Кочетова?! И где? В «Правде».