18 января. Литераторы в восторге. В Ленинградском Союзе Писателей были перевыборы и с грохотом провалили Прокофьева, который состряпал «дело Иосифа Бродского». В правлении выбраны «бродскисты»:

Добрынина [описка, на самом деле Грудинина. — Е. Ч.]

Долинина

Эткинд и др.

Такое крошечное и хрупкое торжество справедливости вызывает восхищение всего литературного мира.

А третий посмотрел лукаво И головою покачал…*

Фриде как будто лучше.

21 января. День Марии Борисовны. Через месяц — десять лет, как она похоронена и ждет меня в соседнюю могилу. Была у меня Раиса Орлова и рассказывала о выборах в правление Союза Писателей. Целый день тысячи писателей провели в духоте, в ерунде, воображая, что дело литературы изменится, если вместо А в правлении будет Б или В, при том непременном условии, что вся власть распоряжаться писателями останется в руках у тех людей, которые сгубили Бабеля, Зощенко, Маяковского, Ос. Мандельштама, Гумилева, Бенедикта Лившица, Тагер, Марину Цветаеву, Бруно Ясенского, Пастернака и сотни других.

12 февраля. На днях получил письмо от 63-летней Е. Б. Бухо- вой, о которой 40 лет [назад] я сочинил такие стихи:

Ты еще не рождалась, Тебя еще нет. Ты побоялась Родиться на свет.

Ты кем-то несмелым, 1965

Как будто во сне, Начертана мелом На белой стене.

Надо писать о Пастернаке. Только что кончил о Библии. Оказывается, нельзя писать Библия с большой буквы и лучше бы не говорить, что это еврейская книга.

«Нью-Йоркер» уведомил меня, что Чивер подписался для меня на этот журнал. Но журнала нет, и вряд ли будет. Книжка моих сказок, которую я послал в США вдове Ганфмана, дошла до нее через 27 дней. Вот и говори об обмене культурными ценностями. Был у меня вчера корреспондент «Таймса» Кирилл. Подарил мне книжку «Кандинский» — репродукции картин этого шалого мастера.

Мне очень противно признаваться в своей стариковской косности, но я с негодованием вчера читал любимую Лидой и Лю- шей Марину Цветаеву. Сплошной моветон, словоблудие, претенциозность, кокетливость: «Я люблю Брюсова и потому ненавижу его, и как он был туп, что не догадался, как я люблю его и только потому ненавижу».

21 февраля. Десять лет со дня смерти Марии Борисовны.

Сегодня я встал с головной болью и с полной неспособностью к писанью. Пишу о Пастернаке.

Приехали Лида и Люша. Есть Митя, Марина, Коля. И конечно, мне легче нести мою невыносимую тяжесть — тяжесть вины перед Марией Борисовной, которая на горе себе связала свою жизнь с моей. После обеда мы едем на кладбище.

29 марта. В среду (24го) обещала приехать ко мне Анна Ахматова. Перед этим мне захотелось поехать на праздник детской книги в Колонный зал. Открытие недели. Приехал благополучно. Барто. Яковлев. Детиздатские друзья. Сижу на эстраде. Дивный зал. Вспоминаю: здесь мы отпевали Горького, Кирова. Здесь когда-то выступал Лермонтов —14-летний мальчуган. Впереди сидят крохотные девочки в венках. Налаживается телепередача. Кассиль говорит о космонавтах,— и вдруг все поплыло у меня перед глазами, и я еле добрел до дивана в фойе. Мира Наумовна, мать Аркадия Белинко- ва, и милый Владимир Осипович Глоцер — первые засуетились вокруг меня. Нашли здешнего доктора Татьяну Григорьевну, вызвали скорую помощь, и вот я, после сосудорасширяющей инъекции, возвращаюсь еле живой в Переделкино.

Анна Ахматова уже в Переделкине (у Фриды), но я не могу ее принять. Она уезжает, а я обречен на бездействие и на глотание

1965 всяческих ядовитых лекарств. Должен был править

Уитмена для 3-го тома, а сейчас лежу «как дурак, как нерожденный, как мертвый», и добрая Марина читает мне «Фрегат “Палладу”», специально написанную для тех, кому, как мне, предписано не шевелить мозгами. Очень талантливая, но пресная книга.

Самое большое событие: Коля прочитал мне свои воспоминания о Жене Шварце, прекрасно написанные, задушевные, умные, исполненные «клокочущей ненависти» к тому, что душило и душит всех нас. О Тынянове его воспоминания тоже хороши, но безысходно печальны — больше о болезни Тынянова и его трагической смерти .

30 марта. Пасмурно. Не выходил на воздух. Вчера Марина, а сегодня Клара читают мне «Фрегат “Палладу”», из которой я узнал, что в 50х годах слово отель было женского рода — и кажется, больше ничего. Гончаров такой, что если подумаешь о нем, что он хорош, он покажется плох, а если решишь, что он плох, он окажется не таким уж плохим.

Приходят чистые листы моего первого тома. Я очень сержусь на себя, что включил туда банальный «Серебряный герб» и что не сократил «От двух до пяти». Есть разбухшие скучные страницы. Я стараюсь сжать книгу для издательства «Просвещение».

Глоцер отозвался об Алексине, что это — позор детской литературы. Алексин повел против Глоцера подкоп. Издательство не пожелало заключать с Глоцером договор на новую книгу. И вот в последнем № «Литер. газеты» Берестов поместил прелестную рецензию о книге Глоцера. Об этом сообщила мне Клара, потом Лю- ша, потом опять Клар^ но ни та, ни другая не принесли газеты.

постылом сыщике Mason’e. В чистых листах нашел 1965

три ужасных опечатки. Погода в день моего рождения сибирская, каторжная.

Итак, с 4-го апреля 1965 я здесь в 93 боксе Загородной больницы, то есть в раю.

Свел я здесь знакомство с тремя африканцами (из Ганы). Одного из них зовут Ласиса Сумайла.

Все они мне скоро прискучили: потому что они могут говорить либо о сексе, либо о социализме. Читают главным образом пропагандистские книжки. Мы объясняемся с ними по-английски, но когда я спросил их, хотели бы они посетить Англию, они сказали: «нет, ни за что! ведь это — капиталистическая страна». Верят, что СССР несет им свободу. Сейчас позвонил мне Эндрю Ротштейн. Т. к. он — англичанин, Мария Николаевна звонила в особый отдел: разрешили ему завтра приехать ко мне. Но он хочет приехать не один, а вместе с Пэйджем Арноттом, старым английским большевиком.

Это я пишу в субботу.

Сегодня приедет ко мне Ясиновская — очень дельный и смышленый редактор «Библии». Я жалею, что согласился составить эту книгу. Нападут на меня за нее и

верующие и неверующие.

Верующие — за то, что Священное писание представлено здесь как ряд занимательных мифов.

Неверующие — за то, что я пропагандирую Библию.

Вечером после работы с Ясиновской — пошел пройтись.

6 апреля. В больнице. Провожая Клару, встретил Вл. Сем. Лебедева. Он уже два месяца здесь — завтра уезжает. Он пишет диссертацию: «Радио в период Отечественной войны». Но главное — воспоминания: о сталинской эпохе, о Хрущеве. Говорит, что в новом романе Солженицына есть много ошибок, касающихся сталинского бытового антуража. «Александр Исаевич просто не знал этого быта. Я берусь просмотреть роман и исправить». По словам Лебедева, здесь же отдыхает Борис Полевой.

12 апреля. Все время северный ветер и — весеннее солнце. Между тем надо держать корректуру «Современников», в которых мне теперь очень не нравятся Короленко, Луначарский и Репин. О Луначарском я всегда думал как о легковесном и талантливом пошляке и если решил написать о нем, то лишь потому, что

1965 он по контрасту с теперешним министром культуры —

был образованный человек. Репин — статейка о нем создалась тогда, когда было запрещено хвалить его, вскоре после его смерти. Теперь имя Репина стало знаменем реакции, и, следуя моде, надлежало бы воздержаться от похвал, но плевать на моду — все же я очень любил его, хотя и согласен с Вл. Набоковым, что его «Пушкин на экзамене» и «Дуэль Онегина с Ленским» — дрянные картинки*.

18. Только что ушли от меня Andrew Rothstein и Page Arnot, милые, простодушные, чистые люди, которые борются за коммунизм там, где это невыгодно, где это мешает карьере, где для этого нужно бескорыстие — то есть в Англии. Я подарил Andrew Roth- stein^ свою книгу и надписал:

«С любовью и с завистью». Я действительно завидую таким прямодушным, верующим, чистым сердцем людям, которые пренебрегли личными благами ради цели, которую они считают спасительной для человечества.

День бессмертный по красоте. Пробивается травка.

30 апреля. Дождь.

Читаю Набоковский 4-томник «Евгений Онегин». Нравится очень.

4 мая. Был Митя, проникший ко мне без пропуска. Я шутя спросил привратника, как смел он пропустить этого молодого человека.

— Очень симпатичный. Нельзя было не пропустить.

Заговорили о С. С. Смирнове. Оказывается, Вл. 1965

Сем. и ему дал «путевку в жизнь», помог обнародовать «Брестскую крепость».

мая — опять 37. Собирался завтра уехать, но придется еще проторчать.

мая. Впервые — кукушка: уныло и назойливо, не переставая. И как будто в соседней комнате. И — неужели я слышу это опять? — многоголосый птичий хор, идущий из леса волна за волной. Нахлынет и замолкнет и снова нахлынет.

Разговор с африканцем из Кении.

Он. Вы так чудесно говорите по-английски.

Я. О нет! Я только читаю по-английски.

Он (смотрит на меня с недоумением). Читаете английские книги?!

Я. Да, и очень люблю их.

Он. Любите английские книги? А мы их ненавидим, англичан.

Я. Шекспир, Бен Джонсон, Теккерей, Сэм Джонсон, Диккенс.

Он. Мы все равно ненавидим их всех. Мы ненавидим колониализм…

Я. Позвольте, вот, например, Байрон, Бернард Шоу, Уильям Моррис…

Он поморщился, словно от кислого.

И таких — миллионы. И все как один.

Упрощенчество страшное. Подлинно культурные люди окажутся вскоре в такой изоляции, что, напр., Герцен или Тютчев — и все, что они несут с собой, будет задушено массовой полукультурой. Новые шестидесятые годы, но еще круче, еще осатанелее. Для них даже «Pop literature»[103] слишком большая вершина. Две- три готовых мыслишки, и хватит на всю жизнь.

А человек симпатичный, с богатой жестикуляцией, с высоким лбом, с блестящими молодыми глазами.

Вышел томик избранных статей из «Times Literary Supplement»[104], и там статья о моей книжке «Живой как жизнь»*, о которой в России не появилось ни одной рецензии. Я перелистал эту high brow¹⁰⁵ книгу — и вдруг принесли «Юность» с поэмой Евтушенко о Братской Гэс — и вся эта умная книга сразу показалась мне

горстью пыли. Поэма замечательна тем, что в ней наша кровная, огненная тема.

15 мая. Вчера уехал. Попрощался с докторшей Риммой Ал. Написал в книгу пожеланий. Дождь. Марина приехала за мною и увезла меня домой. Дома — холодно, неуютно. Впрочем, к вечеру все стало лучше.

16. Вчера был у Ивановой Т. Вл. Чудесный день. Сидел на террасе. У нее живут Лили Брик и Катанян. Женя Пастернак, которого я встретил на дороге, рассказал, что когда Озеров послал в редакцию «Библиотеки» свои замечания для составленного им тома Пастернака, ему ответили: «Редакция считает себя достаточно компетентной и в Ваших советах не нуждается».

Ахматова собирается в Англию. Будет у меня. Ее коронование произойдет в июне*.

Была по поводу Библии Анна Викторовна Ясиновская.

17 мая. Подарил сто (то есть тысячу) рублей докторше NN. Мы говорили с ней о больнице, где я лежал. Больница позорная: работники ЦК и другие вельможи построили для самих себя рай, на народ — наплевать. Народ на больничных койках, на голодном пайке, в грязи, без нужных лекарств, во власти грубых нянь, затурканных сестер, а для чинуш и их жен сверхпитание, сверхлечение, сверхучтивость, величайший комфорт. Рядом с моей палатой — палата жены министра строительства, — законченно пошлая женщина, — посвятившая все свои душевные силы борьбе со своим 50-летием, совершенно здоровая.

20 мая. Митя. Оказывается, уже играет в какой-то пьесе Стейн- бека — инсценировка рассказа. Увлечен очень. Вообще у Мити большая душевная жизнь.

27 мая. Звонила вчера Анна Ахматова. Я давал ей по телефону разные довольно глупые советы насчет ее предстоящего коронования. И между прочим рассказывал ей, какой чудесный человек сэр Исайа Берлин, какой он добрый, сердечный и т. д.

И вдруг Лида мимоходом сказала мне, что А. А. знает Берлина лучше, чем я, так как у нее в 40-х годах был роман с ним в Ленинграде (или в Москве), что многие ее стихи («Таинственной невстречи») посвящены ему, что он-то и есть инициатор ее коронования. А он очень влиятелен и, конечно, устроит ей помпезную встречу.

Какой у нее, однако, длинный донжуанский список. Есть о чем вспоминать по ночам.

28 мая. Анна Ахматова не уехала в Англию. Ей наши не выдали визы. Сидит на чемоданах. У Ардова. Лида сообщила, что ей (А. А-не) хочется приехать ко мне.

Получил «Лето в Москве» Михайла Михайлова. И «Encounter», где большая статья о суде над ним и обо всем, что предшествовало этому суду. Была Таня. Послано письмо.

Вожусь с дополнениями к «Высокому искусству». — Годовщина смерти Пастернака.

31 мая. Получил памфлет Михайлова — «Moscow Summer»[106] и «Encounter»[107] о суде над Михайловым. Много ошибок и журналистской пустяковины. — Ахматовой сказали, что едет в пятницу, потом — что во вторник, а дали визу в понедельник. «Литгазета» взяла у нее стихи, а напечатала — переводы с египетского.

Наташа Белинкова привезла мою статью о Зощенко — всю исчерканную цензурой. О Серапионовых братьях никак невозможно. Статья должна пойти в июньской «Москве».

Шефы ставят эстраду для костра.

июня. Корректура 2-го тома с 18 л. до 36. Ужасно мне не нравится статья об Ал. Толстом. Пошловатые анекдотики. О Зощенко боюсь перечесть.

июня. Об Ахматовой в газетах ни звука. Получил из Нью- Йорка брошюру Михайлова «Московское лето» — собачья чушь. О Шкловском и о Гудзии пишет как о центральных явлениях советской культуры: выдает с головою — Дудинцева, который беседовал с ним по душе. Тито, преследуя по нашему настоянию Михайлова, — тем самым создал ему всемирное имя. Наши идиоты, преследуя Пастернака, предав гласному суду Бродского, сделали их знаменитостями на пяти континентах. Теперь то же самое Тито сделал с Михайловым. Быть ему американским журналистом.

6-го было совещание о костре. Шефы выкопали у костра 12 ямок для эстрады, обещали привезти 7-го, но не привезли.