Сегодня 3 июня — мой счастливейший день, прогулка с Мариной по Лондону. Солнце, потрясающей красоты здания Парламента, West Cathedral’a, парад ирландских ветеранов войны перед Cenotaph. Мы поехали в National Gallery. Она заперта! Воскресенье. На решетке вывешен снимок с картины Леонардо «Virgin and Child with St. John the Baptist». И воззвание: Secure the picture for the nation by making your contribution now. £ 800 000 must be received by the end of July⁸⁴. Постояв у закрытых ворот галереи, мы пошли на Trafalgar Square⁸⁵. Львы как будто выросли за те годы, что я их не видел. Огромные фонтаны с 1962

подсиненной водой. Голуби тысячами бродят по земле. Дети держат на ладошках зерно и считают себя счастливыми, если голубь клюнет у них из ладошки. Маленьких детей родители водят на вожжах. Среди густой толпы голубей воробьи, как ялики среди кораблей. Воробей ухватил большую крошку, на него накинулся (символ мира!) голубь и отнял у него его добычу. Воробей поглядел на него, даже не смея рассердиться — с ругательством во взоре. Много колясок, пестрых женщин (чем старее женщина, тем ярче она одета), арабы в бурнусах, индийцы в чалмах, негритянки, негритята и негры. Памятник Charles^ James^ Napier^, тому самому. На памятнике написано, что большинство пожертвований (на его воздвижение) дали простые солдаты. По улице, ведущей к парламенту, памятник полководцу — даже маршалу HaigY Тут-то мы увидели Кенотаф — памяти погибших на войне ирландцев, и вдруг к этому памятнику с обнаженными седыми волосами и лысинами стройной колонной, по-военному, прошли в штатской одежде ветераны ирландских полков. Трубы трубили печально-панихидно, солнце, священник в белой накидке — God, save the Queen![86] Потом богослужение, — на груди у каждого старика десятки орденов и медалей, один без ноги, все это так растрогало меня и Марину. Так жалко было этих старичков в такой праздничный солнечный день, так стало мне жалко себя, что я побрел прочь к бессмертному красивому Вестминстерскому аббатству, по дороге: памятник Canning’y, Линкольну и… Георгу Пятому. Меня это потрясло. Я привык в Москве ходить среди памятников моим знакомым: памятников Репину, Маяковскому, Горькому, но здесь в Лондоне — найти памятник — огромный, помпезный человеку, которого ты видел живым, голос которого слышал, — это так странно — памятник среди Линкольнов и Непиров!!!

Прошли мы к парку и увидели памятник суффражистке Эме- лине Панкхорст (1858-1928), которую те же англичане сажали в тюрьму, насильственно кормили через нос и т. д. Там же памятник гражданам Калэ Родена. У парламента памятник Ричарду Львиное сердце и Кромвелю. Мы решили воротиться из Westmin- ster’a на метро. Влезли туда в лабиринт длинных погребов и заблудились. В Чаринг Кросс пересадка. Метались туда, сюда, возвращались на прежнее место — и в конце концов вылезли и взяли такси, который и доставил нас в Kingsley Hotel усталыми, но бесконечно счастливыми.

1962 Вечер у Peter’a Norman’a. Милый, добрый,

скромный — составляет учебник. Его жена, урожденная Франк, Наталья Семеновна, и брат жены — дом с садиком в пригороде, вдруг врывается наглая баба — и спрашивает:

Что Ольга?

Какая?

Ивинская!

Я считаю ее авантюристкой — и нисколько не интересуюсь ею.

Но Борис (Пастернак) так любил ее.

Не могу же я любить всех женщин, которых любил Пастернак.

Да, Борис говорил мне, что вы ее не любите.

Тем более я вправе не печалиться ее горькой судьбой.

4 июня. Была Эллен Winter, возила нас в своем автомобиле. Яркая женщина. Очень хочет, чтобы я разрешил ее сыну Стеф- фенсу, профессору, который на днях приезжает из Америки, перевести книгу «От двух до пяти». Была Мура Будберг с какой-то Андрониковой — глухой и слепой. «Мне Анна Ахматова посвятила стихотворение “Тень”».

Прочтите, пожалуйста.

Не помню.

Вечером — у посла А. А. Солдатова. Обедали с ним, его женой и дочерью. Он человек большого образования, широкий, умница, рассказывал о приезде Юрия Гагарина в Лондон, о приеме у Королевы. Королева разрешила своей прислуге встретить Гагарина в Букингемском дворце. Вся лестница заполнена была людьми, кричавшими «ура». Жена посла, волжанка, очень любит Некрасова.

Завтра — в Эдинбург.

6 июня. Сижу в милом, но ненужном мне Эдинбурге. Вышла глупость: British Counsel⁸⁷ не разобрался хорошенько, что в Эдинбурге студенты заняты экзаменами, и отправил меня с Мариной сюда. Нас встретил милый англичанин Деннис Ward, который повез нас по великолепному городу в гостиницу Royal Circus Hotel, прелестную, тихую, старинную — и сообщил нам, что читать некому и вообще делать нам здесь нечего.

9 июня. Летим обратно. Вчера с утра — Элла Уинтер — с крылатыми бровями, привела своего сына, бородатого парня в демократической одежде. Повезла нас в Tate Gallery, где 1962

я был 59 лет назад. Абстракционисты — ужасны, полная, безнадежная чушь. Очень поблекли прерафаэлиты, Сард- жент — мастер, но пустой. Фрэнсис Бэкон — взрывчатый, разодранный, клочковатый — вполне выражающий современную душу. Очень устал. Потом мы снялись с Ротштейном на улице, потом пошли в Library⁸⁸ им. Маркса. Впечатление оголтелой бедности. Все книги старые, в пыли… В самолете была 7-летняя девочка Таня, с которой мы очень сошлись. Она поглядела на облака, клубившиеся внизу, и сказала: «мыльная страна». — Путешествие было незаметное. Я чувствовал себя в самолете, как в трамвае.

Сразу привык к тому, что внизу видна Дания, как на карте, что в 1-м классе молчаливые пассажиры, а во втором — говорливые, что капитаны убийственно молоды, что вообще полеты на jet’ax⁸⁹никакое не событие.

Колледж Christ Church основан в 1546 году. В Trinity College (1554) я получал степень, там же была лекция. Степень Доктора Литературы получали в 1952 году — Моэм, в 1955 г. — король Густав VI Шведский, в 1956 г. — Жан Кокто, в 1957 — Роберт Фрост, в 1962 г. — я.

15 июня. Все же Англия сильно помешала мне работать. Целые два месяца выпали из жизни.

Был вчера у Маршака. Он уезжает в Крым. Бодр необыкновенно. Читал мне свои стихи — из них лучшее — о Марине Цветаевой*. Читал новый перевод из Вильяма Блэйка. Еще полгода назад (да нет, три месяца назад) врачи приговорили его к смерти: он еле дышал. Теперь он стал прежним Маршаком, неистощимо работающим, с горою рукописей на столе, непрерывно говорящим со всеми по телефону, принимающим в день десятки людей — расточающим себя, как богач. В Крым он уезжает на пять месяцев.

Он написал рецензию на повесть «Один день», которую Твардовский все же хочет поместить в «Новом Мире» в августе. «После этой повести нельзя будет писать плохую беллетристику». В соседней комнате Глоцер и Лена Маршак работают над какими-то рукописями. К Маршаку пришла германская писательница, которую зовут Габбе, и хотя она не родственница Тамаре Григорьевне, он

1962 принял ее особенно ласково. Читал мне стихи, по

священные Тамаре Григорьевне*.

Мои «Современники» до сих пор не вышли.

Вернулся в Переделкино к 6 часам и вместо того, чтобы работать, пошел в Дом творчества — где проваландался до восьми. В наказание за это запрещаю себе ходить туда. Вечером ко мне пришел Марьямов и сказал, что Твардовский взял мою статейку о Маршаке — в понедельник будет результат.

И тут же сообщил новость: к нам приезжает Кеннеди с Робертом Фростом, а в Америку летит Хрущев с Твардовским. Каждый — со своим поэтом.

16-е июня. Суббота. У меня даже письма лежат неразобранные. Откуда-то появилась у меня на столе ужасная книга: Иванов- Разумник «Тюрьмы и ссылки» — страшный обвинительный акт против Сталина, Ежова и их подручных: поход против интеллигенции. Вся эта мразь хотела искоренить интеллигенцию, ненавидела всех самостоятельно думающих, не понимая, что интеллигенция сильнее их всех, ибо если из миллиона ими замученных из их лап ускользнет один, этот один проклянет их на веки веков, и его приговор будет признан всем человечеством.

июня 1962. Понедельник. Вчера у меня были: Малаховский (милый, глуховатый), коего в последний раз я видел мальчиком, он играл в «Царе Пузане» великана; привел он с собою шведского корреспондента, моложавого (фамилию я не расслышал). У корреспондента мальчишка Свен, говорящий по-русски. Приехал Ярмолинский, с которым я виделся в последний раз 38 лет тому назад: сухонький, приятный старичок, работяга, автор книги о Тургеневе, привез Киплинга в подборке и с предисловием Элиота и шариковые ручки. Я подарил ему 3 тома писем Достоевского. Он очень одобряет то строительство, которое нынче развернулось в России. С Ярмолинским Баббетта Дейч — его жена, поэтесса, переводчица, которой я сказал, что переводит она очень неровно — зачастую плохо. Но как бы то ни было, весь день прошел в болтовне, а работа лежит — недоделанная. Готовлю 1-й том Собрания сочинений «Для детей и о детях», куда войдут «Серебряный герб», все сказки — и «От двух до пяти». Это будет том!!! 40 листов.

июня, вторник. Сдуру ездил в город — выступать перед гослитовцами — со своими «впечатлениями об Англии». Вернулся — пошел к Пете Пастернаку — внуку поэта. Черноглазый, четырехлетний. Я рассказал ему сказку о Персее. Он сказал: 1962

«Когда я опять заболею, пришли мне опять книжку». В поле увидел Костю Федина (внука). Замечательный задумчивый мальчик, в очень ярких малиновых носках, изящно носится по кукурузному полю вдали от всех. «Я люблю одиночество и гусениц». Петя лежал в постели. «Я лежу и слушаю, как играет Леня» (Леня в большом доме бурно играет на рояли). Бабушка Пети ютится в маленьком доме (в развалинах хибарки), где живет Женя (ее сын), жена Жени (дочь Шпета) и их двое детей. Развалины не были бы так патетично дряхлы, если бы не содержались в таком беспорядке. На кособокой двери — криво повешенный, весь изломанный ящик для писем, из которого торчит трава. У ящика нет дна. Жители дома демонстративно заявляют: «а на обстановку нам наплевать».

24 июня. Костер был назначен на 1 час. Ровно в 12.50 минут, когда собралось больше 1000 детей, начался лютый ливень — беспощадный. Приехали Кончаловская, Барто, Бергут [? нрзб.] с женой, Поляновский с женой, Клара с подругой и подругиной дочкой — пришлось мне выйти под дождь и объявить, что костер не состоится. В результате радикулит и хрипота, и сознание, что я идиот.

26 июня. Вчера была Таня с Машей и Верой. Митя паясничал вовсю. Он очень силен, ловок, красив — и счастлив счастьем бытия, даже не догадываясь, что его подстерегают болезни и смерть. Вера так хохотала за столом над его выходками, что не могла проглотить пирожное, хохотала эротическим девическим смехом. Я со скрежетом читаю ерундовскую книгу Ellery Queen’a «The Chinese Orange Mystery»[90] — далеко не бездарно, диалоги живые, но ремесленничество прет из каждой строки. Натяжки страшные, полное неуважение к читателю. Пишу о языке. О, если бы меня заперли в тюрьму или в больницу, я наделал бы там делов — а здесь в суете, в бестолочи…

«Современники» до сих пор не вышли.

Вчера на прогулке зашел с Кларой в хибарку, где обитает Женя Пастернак со своими детьми. Пети не было, его братишка лежал во дворе в колясочке, прикрытой кисеей. Из окна «большого дома» выглянула Зинаида Николаевна — «заходите, у меня есть с вами интимный разговор».

1962 Она загорела. «Вожусь в огороде. Но сегодня бы

ла моя докторша; вам нельзя на солнце, после инфаркта». Сейчас у нее радикулит, она больше лежит.

28 июня. Кропаю 2-ое издание «Живого как жизнь»... Вспомнил Мурочку, реву, не могу успокоиться. Клара – милая, чуткая. Третьего дня был у Зинаиды Николаевны Пастернак. Она живет на веранде. Возле нее — колода карт. Полтора часа она говорила мне о своем положении: по ее словам, Пастернак, умирая, сказал: «как я рад, что ухожу из этого пошлого мира. Пошлятина не только здесь, но и там (за рубежом)». Перед смертью к нему пришли проститься его дети. З. Н. спросила: не хочешь ли ты увидеть Ольгу Всеволодовну. Он ответил: «Нет!» Ей сказал: «Деньги у Лиды, она знает, как добыть их для тебя». Но вот Лида приехала сюда — и оказалось, что никаких денег у нее нет.

— Я совсем нищая! — говорила З. Н. — Когда в театре шли Бо- рины переводы Шекспира, он весь доход от спектаклей клал на мою сберкнижку. У меня было 120 000 рублей. Но его болезнь стоила очень дорого: консилиумы профессоров, каждому по 500 рублей, — осталась у меня самая малость. Теперь 500 р. (то есть по старому 5000) дал мне Литфонд, кроме того, Литфонд оставил меня на этой даче и не берет с меня арендной платы, но у меня нет пенсии и продать нечего. Ольга, когда ее судили за спекуляцию, сказала: «У Пастернака было около 50 костюмов, и он поручил мне продать их». Все это бесстыжая ложь. У Пастернака был один костюм, который привез ему Сурков из Англии — от покойного отца-Пастернака, — и старые отцовские башмаки, тоже привезенные Сурковым. В костюме отца я положила его в гроб, а башмаки остались. Вот и все. Когда арестовали Ольгу, пришли и ко мне — два молодых чекиста. Очень вежливых. Я дала им ключи от шкафов: «Посмотрите сами — ничего не осталось от вещей». Борис не интересовался одеждой, целые дни работал у себя наверху — вот я и осталась нищей; если истрачу последнюю копейку, обращусь к Федину, пусть даст мне 1000 р. — и к Вам обращусь. Хочу писать Хрущеву, но Леня меня отговаривает. О моей пенсии хлопочет Литфонд, — но есть ли какие-нибудь результаты, не знаю. Узнайте, пожалуйста. И было бы очень хорошо, если бы Вы, Твардовский, Вс. Иванов — обратились бы к правительству с просьбой — получить за границей всю (деньги) валюту, причитающуюся Пастернаку, и выдать ей взамен советскую пенсию.

«Проф. Тагер уже перед смертью Пастернака определил, что у него был годовалый (она так и сказала) рак легких. Как раз тогда начался, когда началась травля против него. Всем известно, что

нервные потрясения влияют на развитие рака. Я не 1962

хочу покидать эту усадьбу, буду биться за нее всеми силами; ведь здесь может быть потом музей… Жаль, я больна (после инфаркта), не могу добраться до его могилы, но его могила для меня здесь…»