Был Алянский с художником Цейтлиным, испортившим первое издание моей повести «Серебряный герб» — художник взялся исправить рисунки. Он говорит, что все молодые художники и МОСХ и ЛОСХ подняли бунт против Академии Художеств и требуют ее уничтожения и что Министерство Культуры здесь ничего не поделает.

29 июня. Были у Лиды Копелевы, муж и жена. Оказывается, он, Копелев, достал для «Нового Мира» рассказ «Один день»*, который давал мне Твардовский. Снова Белинковы: он мучительно болен. Женя Пастернак с женой и сыном Петей, прелестным мальчиком 4-х лет. Они пришли сказать, что в воскресенье Зинаида Ник. и он, Женя, едут на Истру к Эренбургу попросить у него совета по поводу денежных дел. Эренбург говорит: «Я член комиссии по литературному наследству Пастернака, не имею права вмешиваться в его финансовые дела». Но он может составить умную и дельную бумагу, под которой охотно подпишемся мы все.

Нужно писать новую главу для «Живого как жизнь». Копелевы рассказывают, что, приехав в Тбилиси, они поселились на ул. Сталина, потом переехали на улицу Джугашвили, а в Сухуми (кажется) оказались на улице Кобы (партийная кличка Сталина).

Погода опять мерзейшая. Осенний унылый и затяжной дождь. Опять костер остается под угрозой.

1962 на первом же туре — да так, что приходится прекра

тить всякое соревнование…

Тучи до того нависли, что в 8 часов утра хоть лампу зажигай. В комнате темновато.

У Федина очень хороши воспоминания о Горьком и окружавших его людях (Сологуб, Волынский, хирург Иван Иваныч и др.), но размышления о языке — сплошная вкусовщина, дилетантщина.

Костра не было.

Мне нужен человек, охраняющий входы. Я одинок, как последний глаз у идущего к слепым человека*.

3 июля. Если бы не Клара, я погиб бы: целую ночь (на 2-ое) я мучился тем, что мне нужно выступить в Ленинской библиотеке с приветствием в 10 часов утра. Принимал кофеин, чтобы не спать и сейчас же димедрол, чтобы заснуть. Утром полумертый приехал в Ленинскую — и после выступления — в «Молодую Гвардию». Оказывается, мои «Современники» выходят помаленьку и уже посланы в… Свердловск. Татьяна Яковлевна не может решить о новом издании «Живого как жизнь». Но я был полумертвый от бессонницы, от принятых ядов, от утомления в библиотеке: (чертза- нес меня в залы редкой книги, где мне показывали подлинники Джордано Бруно и… листовок Плеханова. Там я провел целый час, умирая от старости). И вот этакий выжатый лимон я приехал в Переделкино. Клара, заботливая, участливая, сделала все, чтобы я отдохнул. Отдохнуть сразу я не мог: у меня был Женя Пастернак (приходил 3 раза) и (голосом своего отца) сообщил мне, что он вместе с Зин. Ник. ездил к Эренбургу — Эренбург советует хлопотать не столько о заграничном гонораре Пастернака, сколько о пенсии З. Н., написал письмо к Никите Сергеевичу, которое должны подписать я, Твардовский, Шостакович, Тихонов, Фе- дин. Я подписал, но так трудно собирать подписи других. Женя хочет, чтобы их собрал я. Я взялся. И здесь меня выручила Клара. Она пойдет к Марьямову, к Федину, она сделает.

Читал Эренбурга в 6-й книжке «Нового Мира». Все восхищаются. А мне показалось: совсем не умеет писать. Выручает его тема: трагическая тема о России, попавшей в капкан. Но зачем — чехарда имен, и всё на одной плоскости без рельефов: Даладье, Пастернак, Лиза Полонская? Рябит в глазах, и какие плохие стихи (его собственные) он цитирует в тексте*.

[Вклеено письмо. — Е. Ч.]

Дорогой Корней Иванович! Вашего адреса я не знаю.

Надеюсь, что почтамт Вас найдет.

31.03.62.

Многоуважаемый Корней Иванович! 1962

Разрешите от всей души поздравить Вас с 80-летием. Я не хочу говорить Вам комплиментов, но вы на фотографиях, помещенных в последних номерах журналов и газет, выглядите значительно моложе. Это тем более приятно, что любимый общепризнанный писатель для детей до сих пор молод душой.

Дорогой Корней Иванович, многие не знают, что в прошедшую войну Вы потеряли сына. В первые дни войны я вместе с ним был в армии и хочу об этом Вам рассказать. Мне пришлось с ним переживать солдатскую жизнь в июле, августе и сентябре 1941 года.

Вначале я не знал, кто этот веселый, а вместе с тем серьезный молодой симпатичный человек. Потом мне сказали, что это сын Корнея Чуковского.

Тогда пригляделся к нему внимательно и нашел много черт, схожих с отцом. Как сейчас помню, он был высокого роста, брюнет, лицом похож на Вас (я мог это сравнить, т. к. Вашу фотографию не раз видел в печати).

Помню, что у него был друг — такой крепышок, пониже ростом Вашего сына, студент IV курса, почти инженер по гидросооружениям. По-моему, к этой области имел отношение и Ваш сын, так как этим двум солдатам было поручено восстановить плотину в одной из деревень, где мы сооружали оборонительные укрепления. Они с этой задачей справились успешно. К нам приходили представители общественности деревни и объявили благодарность Вашему сыну и его товарищу.

В дальнейшем ходе военных событий нас разлучили. Мы были в одном взводе, а потом меня перевели в штаб батальона, и с тех пор я больше его не видел.

Все это происходило в 13 Ростокинской дивизии гор. Москвы (народное ополчение).

Всю войну я помнил о Вашем сыне, помню этого милого человека до сих пор. По демобилизации и приезду в Москву, я разыскал телефон Вашей квартиры, позвонил, разговаривал с матерью, справлялся, не вернулся ли Ваш сын.

Но он не вернулся.

Память о нем у Вас в сердце, но поверьте, все, кто соприкасался с ним, а тем более ел из одного котелка, никогда его не забудут.

С уважением М. Ершов

гор. Пенза, ул. Куйбышева, 45 а, кв. 11

Ершов Михаил Андреевич.

P. S. Может быть, есть что-нибудь нового в известиях о Вашем сыне. Буду очень признателен, если дадите ответ.

1962 Читая Эренбурга о сговоре Сталина с Гитлером,

я вспомнил, как в 1939 году Евгений Петров говорил простодушно:

— Что мне делать? Я начал роман против немцев — и уже много написал, а теперь мой роман погорел: требуют, чтоб я восхвалял гитлеризм — нет, не гитлеризм, а германскую доблесть и величие германской культуры…

Против Лиды чрезвычайно восстал Леонид Кудреватых, которого она задела в своей книге. О Лидиной книге в «Русском языке в школе» трижды говорит Э. Ханпира (№ 3).

В дополнение к воспоминаниям Эренбурга, которые все же хороши своим великолепным благородством, я хочу прибавить: когда Эренбург приехал из Парижа и думали, будто он, выступивший против нашего союза с немцами, лишен благоволения начальства, у него отняли переделкинскую дачу и дали Валентину Катаеву, а когда он захотел объясниться с Павленко и подошел к автомобилю, в который садился Павленко, тот «дал газу», и автомобиль умчался. — Эренбург готовится к выступлению на Конгрессе Мира.

4 июля. Приезжал прощаться Martin Malia, проф. Калифорнийского университета. Привез мне две книжки проф. Рива: переводы русских пьес от Фонвизина до Льва Толстого и переводы тургеневских повестей — с его introductions⁹¹. Все это очень мило, но introductions лучше переводов. «Горе от ума», переведенное прозой, — потеряло 9/10 своей литературной цены. Живая ядреная речь Простаковой стала банальной, как страница учебника. Но сам Рив очень милый — в газетной вырезке, которую он мне прислал, он говорит о русских как о charming people⁹².

6 июля. К обеду были две вдовы Горького. Мура Бутберг и Екат. Пешкова. Муре 71 год, Екатерине Павловне 82. Мура привезла с собою «New Statesman»[93], где яростная статья Причарда о Горьком и — о русском народе. За обедом она пила водку и коньяк — и, к великому моему сожалению, сообщила, что она ведет переговоры с разными фирмами о переводе моих воспоминаний. Переводчица она очень бесцветная, и как отвадить ее от моей книжки, не знаю.

В «New Statesman» статья о «Тарусских страницах», о борьбе «Литературной газеты» с «Литературой и жизнью». Автор статьи

не знает, что «Литература и жизнь» имеет 16 тыс. 1962

подписчиков, а «Лит. газета» 600 тысяч. Очевидно поэтому «Литература и жизнь» недавно обратилась к Лиде с просьбой сотрудничать и заявила: «Мы уже другие, чем были». Лида ответила им резким отказом.

В пять часов с барабанами и трубами пришли ко мне дети из санатория сердечно-больных детей — и я два часа выступал перед ними: маленьким читал стихи, старшим — «Серебряный герб». Потом они читали мне свои стихи — из четырех стихотворений было три, посвященные полету Гагарина.

Сегодня утром шел мимо нас Аркадий Белинков. И зашел к нам, т. к. ему стало худо. Он сел на диван — полумертвый. Лицо заострилось, дыхание было прерывистое. Я ушел, т. к. мне казалось, что мое присутствие ему в тягость. Он отдышался и, по словам Лиды, стал плакать. «Уничтожили у меня четыре книги, а теперь я не могу писать, я не понимаю того, что пишу, сейчас К. И. говорил со мною, а я не понимал ни одного слова… Зачем мне жить, если я не буду писать…» Он начал книгу об Ахматовой — и теперь уже две недели не может написать ни строки.

— Пусть бы лучше болели почки, пусть легкие, пусть сердце, но пусть бы работала голова.

Вечером я был у него, сидит, пьет чай, повеселелый, извиняется, что причинил беспокойство.

1962 Какая-то девочка (подружка) загадала: «не 8, не

9, а едет». Оказалось: трамвай № 7. И еще:

20 чинно восседают, 10 сало выжимают, Трое в воздухе висят, Двое жалобно пищат.

Оказалось: пассажиры в автобусе. Потом побежали в сарай, где выпавший из гнезда птенчик — с венчиком на голове.

Дольше нельзя было оставаться с ними, и я, скрепя сердце, пошел к старикам. Ужин был в полном разгаре. Со мною рядом оказалась жена Капицы (кажется, Анна Алексеевна, дочь академика Крылова, умная, моложавая, сердечная). Капица, очень усталый, но оживленный, рассказывал анекдот о разоружении. Звери захотели разоружиться. Лев сказал: я за разоружение. Давайте спилим себе рога. Корова сказала: я за разоружение: давайте уничтожим свои крылья. А медведь сказал: «я за полное разоружение. Да здравствует мир. Придите в мои братские объятья».

Капица вообще остряк. Он — доктор философии Кембриджского университета. И еще: «я ослиный доктор». Все изумились. Оказалось, он доктор университета в Осло. Но на церемонии он не был. Ему не дали визы. «Вместе с докторской степенью мне прислали из Осло кольцо, только я потерял его».

Леонов сказал стишок:

У Петра Великого Нету близких никого. Только лошадь и змея, Вот и вся его семья.

Жена Капицы рассказала, что после погребения Сталина на Красной площади появился призрак с венком. На венке надпись: «Посмертно репрессированному от посмертно реабилитированных».

Неизвестная мне женщина сообщила мне выражения 4-летней Тани Огородниковой.

Ей говорят:

Иди спать.

Я не хочу спать, я жить хочу!

Я забыл записать, что Капица сообщил, что Вышинский — посмертно репрессирован: его семью выслали из Москвы — выгнали с дачи, которую они занимали в том же поселке, где живут Капицы (Вышинский был АКАДЕМИК!?!).

Митя, паясничая, пародировал за столом типичный английский роман. Герой встречается с полукровкой, отец кторой был

негр, а мать — белая: «Чтобы быть моей любовни- 1962

цей, ты недостаточно черна, чтобы быть моей женой — недостаточно бела».

Я всегда боялся звонить к начальству; и сегодня с трепетом позвонил тов. Лебедеву — секретарю Н. С. Хрущева, и вдруг услышал: «Как я рад, что слышу ваш голос. Поздравляю с Ленинской премией, вполне заслуженной. Я был так рад, что ее получили вы», и т. д. Я изложил всё по поводу Пастернак (Зин. Ник.). — А в вашей записке нет ничего об Ивинской? — Конечно, нет. Я лично Ивинской терпеть не могу, считаю ее авантюристкой и т. д.

Я прочитал Лебедеву по телефону почти всю записку — он одобрил ее содержание, сказал, куда направить ее, и обещал в ближайшие же дни передать.

Была Таня. Я сообщил ей свои планы статьи о языке. Потом мы читали поэму Ахматовой — и она так разволновала меня, что я долго ходил вокруг дома вместе с Кларой, Таней и Сарой Михайловной.

13 июля. Наконец-то чудесная теплая погода. Читал с отвращением своего «Житкова» для радио. Гулял с Марьямовым. Он сообщил словечко Шкловского о Федине: «Комиссар собственной безопасности».

17 июля. Все еще вожусь с «Живым как жизнь».

19 июля. Трагично положение Аркадия Белинкова. Он пришел ко мне смертельно бледный, долго не мог произнести ни единого слова, потом рассказал со слезами, что он совершенно лишился способности писать. Он стал писать большую статью: «Судьба Анны Ахматовой», написал, по его словам, больше 500 стр., потом произошла с ним мозговая катастрофа, и он не способен превратить черновик в текст, пригодный для печати. — Поймите же, — говорит он, — у меня уничтожили 5 книг (взяли рукописи при аресте), я не отдыхал 15 лет — вернувшись из ссылки, держал вторично экзамены в Литературном институте, чтобы получить диплом, который мне надлежало получить до ареста (тогда он уже выдержал экзамены), — тут слезы задушили его, и он лишился способности говорить. Я сидел ошеломленный и не мог сказать ни единого слова ему в утешение. Он дал мне первые страницы своей статьи об Ахматовой. В них он говорит, что правительство всегда угнетало и уничтожало людей искусства, что это вековечный закон — может быть, это и так, но выражает он эту мысль слишком длинно, и в конце концов

1962 она надоедает и хочется спорить с нею. Хочется

сказать: а «Одиссея», а «Война и мир», а «Ромео и Джульетта», а «Братья Карамазовы».

26 июля. Вчера весь день я был в лапах киношников.

28 июля. Вчера был Александр Александрович Крон — принес мне огромное — на 14 страницах — письмо по поводу моей книжки «Живой как жизнь». Письмо умное, отлично написанное.

Был Андрей Вознесенский — читал стихи об усах Сталина, показывал итальянское издание своих стихов. Была… Ел. Мих. Та- гер, читала свои воспоминания о Мандельштаме. Вначале вяло (вернее: начало вялое): витиевато, чуть-чуть напыщенно, с красивостями дурного тона, но потом — когда дело дошло до его гибели — очень сильно, потрясающе.