ников он никаких никогда не вел, — говорит она, — но возможно, что делал какие-нибудь заметки на отдельных листках». И вот эти-то заметки Мария Игн. могла продать в какое-ниб. издательство. Лицо Екат. Павл. покрывается пятнами, она нервно перебирает пальцами. Сегодня днем ко мне ворвалась Раиса Тимофеевна Михайлова (жена бывшего министра культуры) с мужем Тимоши (забыл, как его зовут — Владимир Федорович). Ек. Павловна о нем: ненавивижу его, разбил семью, вторгся в дом. Заговорили опять о Марии Игнатьевне. «Когда умирал Ал. Максим., она вдруг дает мне какую-то бумажку, исписанную рукою Крючкова — и подписанную Горьким. “Пожалуйста, А. М. просил, чтобы вы передали эту бумажку Сталину, а если нельзя, то Молотову”. Я сначала даже не взглянула на эту бумажку, сунула ее в карман халата, но потом гляжу: да это — завещание! — обо мне ни слова, все передается в руки Крючкова!» (И опять на лице красные пятна.) Вот воспоминания, терзающие эту беспокойную душу.

5 мая. Ну вот и кончается моя Барвиха. Завтра уезжаю.

Вдруг мне расхотелось ехать в Англию. Тянет к усидчивой работе над новым изданием «Живого как жизнь». К тому же Марианна Шаскольская нарисовала мне такую мрачную картину шпионажа, шантажа, провокаторства английской полиции, что поездка показалась мне опасной, ненужной, бессмысленной. Скорее в Переделкино, за письменный стол!! Но приехал Коля и уверил меня, что все это вздор, что в Оксфорде я буду чувствовать себя спокойнее, чем в Переделкине, что ждет меня уют и тишина, что Марина будет охранять меня от всяких опасностей — и я решил ехать.

Андроников был в Италии. Рассказывает, что бывший с ним Казакевич смешил их с утра до вечера. Пошли с Сурковым в ресторан, и он угощал на свой счет всю компанию. Казакевич назвал его «Король лир» — так как он расплачивался лирами. Король (чего?) лир.

Получил из Америки биографию Конан Дойла, написанную Хескетом Пирсоном, и стихи (целый сборник) стихов Огдена Наша.

Очень ловкие рифмы у Огдена Наша, очень эксцентрические сюжеты, но его манера очень скоро приедается — его механический юмор наводит уныние:

Как скучно быть Огденом Нашем, Который ни вашим, ни нашим.

10 мая. Вышла моя книга «Современники». Толстенная, нелепая, с картинками.

Ну вот 18-ое мая. Дождь. У меня на губе выросла 1962

лихорадка. Я охрип. Завтра утром — даже дико сказать! — я в Англии. С этакой-то мордой — 80-летний. Совестно. Марина совершила чудеса. У нее в сумочке — билеты на самолет и деньги — 1500 фунтов стерлингов. У нас с Марией Борисовной никогда не было больше 15-ти.

19 мая. В Англии я был в 1903—1904 годах — провинциал, невежда. Шестьдесят лет назад. Cadbury Cocoa и Beechamp’s Pills, Review of Reviews⁶⁵ — нищий — из Russel Square я был выгнан в Tich- field Street — улица безработных, воров и проституток: настоящий slum⁶⁶. Теперь половина пятого — в 8.30 отлетает мой самолет. В 80 лет — я ничего не чувствую, кроме усталости.

21 мая. Летели мы очень хорошо. В самолете мне с Мариной достались отличные места. Впереди. Ни с кем не познакомились в пути. Видели далеко, глубоко под собою — облака. Пролетели над Копенгагеном, и вот Лондон. Встретил меня Ротштейн и незнакомец. Оказывается, я гость Британского Совета. В посольство — мимо Кенсингтон Garden — знакомые места. Чуть не плачу от радости. Сопровождающий меня англичанин — оказался тем самым Норманом, которого я встретил в Переделкине! Шел по Переделкину молодой человек без шляпы, я догадался, что это — англичанин, затащил его к себе — и он прочитал мне по моей книге Броунинга «О Галупи Балтасаро this is very sad to find»[67]. Оказывается, он — работник Британского Совета. В Оксфордском Ran- dolf Hotel — две прелестные комнатки с тремя зеркалами каждая, но без письменного стола. Встретил нас С. А. Коновалов без шапки — бесконечно милый.

Был в Бодлейн Library⁶⁸ — чудо! Letters of Swinburn⁶⁹, собр. соч. Троллопа. Чудесное издание Газзлита — и красота дивная, гармоничность всего архитектурного ансамбля подействовала на меня как музыка. Видел прелестные рисунки Сомова,, Бенуа, Серова, Пастернака отца, видел эскизные портреты Ленина (с натуры).

24 мая. Счастливейший день. Облачно, но дождя нет. Зашли за мною студенты вместе с Pier’ом Хотнером, который каждую

1962 свою речь начинает словом: «Послушайте!» По до

роге мы купили бритву и банку чернил. Подъехала машина, и в ней жена Пьера — с мальчиком Мишей 8 месяцев — умное глазастое лицо — прелестный мальчуган. По дороге — Alice’s Shop, лавка, где Люиз Кэрролл покупал для детей леденцы. В честь Люиз Кэрролла поехали по Isis’y в лодке, здесь ровно сто лет назад он рассказывал девочкам Лиддел «Alice in Wonderland»[70]. Прелестная река — виды великолепные, вдали Magdalen Tower⁷¹, серая белка прыгает, как кенгуру, в траве, в воде лебеди, и кажется, будто и белка и лебеди здесь с 1320 или с 1230 года.

Потом — обед в All Souls⁷² в мою честь(!) у одного из профессоров.

Я забыл записать, что третьего дня происходила церемония, при помощи которой меня превратили в Lit. Doctor’a⁷³. Процедура величественная. Дело произошло в Taylor Institution, так как то здание, где обычно происходят такие дела, теперь ремонтируется. На меня надели великолепную мантию, по обеим моим сторонам встали bedels (наши педели?) с жезлами, в мантиях, ввели меня в зал, наполненный публикой, — а передо мною на возвышении, к которому вели четыре ступеньки, сидел с каменным, но очень симпатичным лицом Vice Chancellor of Oxford University проф. А. Л. П. Норрингтон. Профессор Ворчестера A N. Bryan (Broun) прочитал латинскую похвалу, где упомянул «Crocodili- us’a», после чего я поднялся на 4 ступеньки и пожал Vice Chancel- lor’y руку.

Vice Chancellor посадил меня рядом с собою, после чего я пошел читать лекцию о Некрасове. Читал я легко, непринужденно, почти без подготовки — и к своему удивлению имел громадный успех. Перед этим проф. Obolensky огласил мою краткую биографию. Я читал по-английски отрывки из Swinburn’a и прославил нашу советскую науку, наше литературоведение*, назвав имена акад. Алексеева, Макашина, Машинского, Скафтымова, Вл. Орлова, Оксмана, Зильберштейна и многих других русских исследователей литературы.

После моей лекции Reception⁷⁴ тут же. Жена Коновалова, Янина, заведовала вином, легкой закуской — все были любезны, ласковы и, к счастью, скоро освободили меня.

Вернувшись, я предложил Марине пройтись пе- 1962

реулками перед сном. Тихие средневековые стогны — и вдруг из одного домика выбегает возбужденная женщина и прямо ко мне: «Мы воспитались на ваших книгах, ах, Мойдодыр, ах, Муха Цокотуха, ах, мой сын, который в Алжире, знает с детства наизусть ваше “Тараканище”», — вовлекли меня в дом и подарили мне многоцветный карандаш.

Марина чудесный товарищ в путешествии, ее сопутствие радует меня очень. Коновалов чистый человек, любит Россию горячей любовью, рвется на родину, в его «Slavonic Papers»[75] нет ни одной строки, направленной против Советского Союза. В откровенной беседе он жаловался мне, как ему тесно в Оксфорде, как тяготит его отрыв от Родины. Ох, сегодня будет большой наплыв людей, с утра человек пять или шесть.

26 мая. Вчера два визита: заехал за нами сэр Морис Баура — автор «Песен диких народов» — и повез нас в свою гениальную холостяцкую квартиру, ту самую, где когда-то в тысяча шестьсот… котором-то году жил сэр Кристофер Рен. Таких музыкальных пропорций, такой абсолютной гармонии, такого сочетания простоты и роскоши я никогда не видал. Быть в такой комнате значит испытывать художественную радость. А комнат у него много — и столько книг в идеальном порядке, итальянские, греческие, французские, русские, английские — наверху зимний сад с кактусами. Завтрак в такой столовой, что хочется кричать от восторга. Sir Maurice холостяк. Бесшумный лакей — chicken, chocolade pudding⁷⁶, говорили о Роберте Броунинге, о Суинберне,УоттDunton’e, сэр Морис декламировал Фета, Гомера, Сафо. Я рассказал ему об отвратительном впечатлении, которое произвел на меня Debating Club⁷⁷.

Едва я пришел домой, меня уже поджидали студенты — повели меня на St. Giles street, где труппа студентов из 12 человек ежедневно с 2 1/2 до 3 1/2 изображает пьесу о Робине Гуде. Помост, вокруг которого ограда из раскрашенных полотнищ, на помосте столб, на столбе тряпка, на которой изображена луна со звездами — это ночь, когда нужно изобразить рассвет, тряпку переворачивают, возникает солнце. Артисты и артистки патетически молоды — 18, 19, 20 лет, Робин Гуд — огромный детина со счастливым лицом, есть монахини, нищие, разбойники в средневековой одежде — весело, непринужденно, молодо… Из окон сбросили листья капусты.

1962 Стал накрапывать дождь. Я ушел и стал читать

«Первую любовь» Тургенева в переводе сэра Isaiah. Перевод хороший. Через некоторое время заехал за мной Оболенский на своей крохотной машине и повез меня к сэру Isaiah. Опять божественные лужайки, сверхъестественной красоты деревья, необыкновенно богатое жилье — с привкусом безвкусицы — вкуснейшая еда, молчаливые лакеи. Леди Berlin, внучка миллионера Гинзбурга, который подарил Антокольскому виллу в Ницце и водил дружбу с Тургеневым и Гончаровым, стройная, молчаливая, изумительно тактичная, повела меня в комнату своего сына. Огромная комната, половину которой занимает железная дорога (игрушечная) с рельсами, вокзалами и т. д. У мальчика комиксы самые аляповатые — но безвредные, он смотрит телевизор (дебри Африки), на столе учебник латинского языка; я спрашивал его латинское спряжение всяких глаголов, латинское склонение он отвечал безупречно. Оболенский, везя нас в машине назад, прочитал своим металлическим голосом «Сон статского советника Попова». Я забыл сказать, что у Берлинов останавливался Шостакович, когда получал ученую степень. Я рассказывал им о смягчении режима, о миролюбии Советского Союза, о том, что они (Берлины) должны на 1800 пересмотреть свое отношение к нам. — Я согласен! — сказал Берлин, шутя, но кто знает, что у него на уме.

27 мая. Погода прегнусная. Вчера я с утра посетил комнату студента, который пишет о Чехове. Его знания Чеховианы огромны, но моей книги он не видел.

Нужно уезжать. Марина талантливо укладывается. Вечером за нами заехал милый Симмонс (библиотекарь), повез меня с Мариной на обед: к себе. Я думал, что мы и пообедаем вместе с ним и чудесным автором статьи о процессе «Lady Chatterley’s Lover»[78] (др. Сперроу, он ректор (Warden) колледжа All Souls). Мы говорили о Rossetti, о Суинберне, об Оскаре Уайльде (он показывал мне дивное издание писем Оскара Уайльда, они выйдут в июне, он пишет о них рецензию). Все было дивно, я буквально влюбился в Сперроу’а — энергичный, умный, вооруженный с головы до ног — и вдруг нас повели в соседнюю залу, где человек 30 ученых в визитках с накрахмаленной грудью готовы сесть к столу. На столе вина, фрукты и… палки такой формы: . Этими палками джентльмены орудуют над столом, чтобы привлечь вазу с фруктами или бутылку вина. Сперроу разговаривал со мной непрерывно, и я впервые стал пользоваться английским языком, даже не замечая, что го- 1962

ворю по-английски.

Ну вот я и в Kingsley Hotel на Блумсберг Way London WC 1.

Обед в Колледже. Внизу студенты. Здесь чопорные доны. Знаменитый историк, законник, богослов в средневековых одеяниях садятся за стол — и оказываются добродушными, даже озорными хохотунами. Со стен глядят их предшественники, сидевшие за тем же столом в 1489 году, в 1529 году, в 1790 и т. д.

2 июня. Вчера выступал три раза: по ВВС для русского отделения. Читал «Муху», «Мойдодыра», «Чудо-дерево». Познакомился с Николаевой (Ариадной). Полная, добродушная женщина — повела меня в Times Bookshop⁷⁹, где я под ее давлением купил три ненужные мне книги. Вообще я забываю, что мне 81-й год, и накупаю себе множество книг. После этого я вернулся в Kingsley Hotel, отдохнул, почитал газеты. (Эйхмана повесили, Гейтскел назвал лорда Russel’a, собирающегося поехать на Московскую конференцию Мира, наивным чудаком, обмишуренным большевиками, и т. д.) Она составила вместе с Петром Норманом книжку Russian Readings (price 7 s. 6 d.)[80], где есть отрывки из воспоминаний Ал. Н. Тихонова (Сереброва). Думал ли Тихонов (Тишенька), беспутный, отвергнутый всеми критиками, скромный, что по его статейкам будут изучать в Лондоне русский язык?! Приехали за нами часа в 4, повезли в Лондонский университет — колоссальное классическое здание. Вначале — прием (reception), потом Lecture room⁸¹. Большая вступительная речь проф. Кембриджского университета Элизабет Хилл, где она сравнила меня с дедушкой Крыловым. Потом два часа я с упоением читал свои стихи под гром аплодисментов, потом импровизированная лекция о стиле Некрасова, потом — воспоминания о Маяковском. Success⁸² небывалый, неожиданный. Старики, молодые кинулись меня обнимать и ласкать — студенты были очень возбуждены, а директор Лондонского университета сказал, что лекция была entertaining и instructi- ve⁸³. Потом Крейтон (краснолицый, дюжий детина) повез меня в Клуб «Англия – СССР» – и там я снова читал до полного истощения сил. Горло опять болит, будь оно проклято.

1962 3 июня. Кашляю. Выступал вчера в Пушкинском

клубе, который как будто для того и существует, чтобы доказать, что в эмиграции люди гниют и мельчают. Принимали меня хорошо, но атмосфера гнилости, запустения, бездарности, страшной опустошенности угнетала меня все время. Грешно с моей стороны писать о них так неприязненно. Они отнеслись ко мне с открытой душой — много хлопали, целовали меня, даже барон Мейендорф, 90-летний старик, с энтузиазмом пожал мне руку — так что мне следовало бы жалеть их от всего сердца. И уезжая от них, я чувствовал ту же жалость, какую чувствуешь ко всякому покойнику.

Был перед этим у Iona и Peter Opie. Мудрые люди, устроившие свою жизнь мудро и счастливо. Они вместе создали три фундаментальные книги — и с какой любовью, с каким гениальным терпением. Весь их дом сверху донизу — музей, изумительный музей детской книги и детской игрушки. Так как в их работе — систематизация, классификация играет главную роль — в их огромном хозяйстве величайший порядок; тысячи папок, тысячи конвертов, тысячи экспонатов — распределены, как в музее. Он моложавый с горячими глазами, она черноглазая, энергичная, приветливая, их жизнь — идеал супружества, супружеского сотрудничества. Дочь их тоже собирательница. Она собирает карты всего мира, и в ее комнате нет ни одной стены, которая не была бы увешана географическими картами. Ей задано: прочитать 13 классических книг: Диккенса, Теккерея и т. д. Каждую субботу в том месте, где живут эти счастливцы, в городке — распродажа книг, любая книга 6 пенсов, они каждую субботу ходят на ловлю — и возвращаются с добычей. Вообще весь их громадный музей создан не деньгами, а энтузиазмом.