Но каков Югов! Во время войны он здесь в Переделкине симулировал сумасшествие — и как пресмыкался предо мной! А я долго не знал, что он — симулянт, и очень жалел его.

Ночью разговаривал с Храбровицким. Редактируя «Записки моего современника», он нашел новые канонические тексты. Работал над изданием два года, не получая ни копейки, влез в долги, и теперь издательство вернуло ему его работу — так как не согласно с его принципами редактирования.

8 марта. Приехал Зильберштейн и внес в мою душу сумятицу, из-за которой я вторую ночь не сплю. Он сказал, что Анисимов Ив. Ив., председатель секции литературоведов по Ленинским премиям, страшно копает против меня. Про статью Андроникова (обо мне в «Известиях») он выразился: «Они там с Чуковским чай пьют». Архипов организовал письма обо мне из Ярославля, Тулы — черносотенные. Югов тоже не дремлет. Тихонов тоже против меня. Это страшно взбудоражило меня. Между тем дела мои идут не так уж плохо, а, напротив, блистательно: 1) Дополненный «Серебряный Герб» принят в Детгизе к напечатанию. 2) Я получил корректуру XVI издания «От 2 до 5», о которой не смел и мечтать. 3) Завтра Коротков присылает мне корректуру моих «Современников». 4) Вышла «Живой как жизнь». 5) В «Новом Мире» вышел мой Куприн.

Казалось бы, нужно быть благодарным судьбе, а я несчастен, жалок, раздавлен.

17 марта. Почему-то я вообразил, что сегодня приедет Таня, и внушил себе, что чуть она приедет, голова у меня перестанет бо- 1962 леть и что мы поработаем с нею над «искусством пе

ревода», но Таня не приехала. Таня написала прелестную статейку о Диккенсе, сейчас собирает материалы о сыне Фаворского.

Книжка моя «Современники» имеет 700 стр. Я с Кларой и Марианной Шаскольской держал ее корректуру, и она (книжка) вдруг показалась мне такой пустопорожней и тусклой и кособокой, что я упросил издательство не торопиться с ее печатанием и дать мне возможность исправить ее, хотя мне кажется она неисправимой. А статья о «Скрипке Ротшильда» по-прежнему кажется мне очень неплохой, но нецензурной, так как она вся направлена против идиотской теории о делении литературных героев на положительных и отрицательных. А Таня все не идет. Голова не проходит. Случайно мне попалась моя книжка «Англия накануне победы» — какая плоская и лживая книжка. А ведь я писал ее с горячим сердцем и с простодушной доверчивостью.

18 марта. Был у Федина. С Фединым о Леонове: Он: Его речь о Толстом — совсем пустая, вся с завитушками. Говорят: Никита Сергеевич прослушал эту речь и сказал: Отличная речь — ничего не понять. Так и надо.

Лида рассказывает, что на ее книжке, изданной в «Библиотеке путешествий», была поставлена марка издательства «БП». Велели марку убрать, так как испугались, как бы кто не прочел «Борис Пастернак»*.

26 марта. Ни один 80-летний старик не проводил таких дней, каким оказался для меня вчерашний день. По ошибке я дал согласие Дому Кино и Клубу комитета безопасности, что выступлю у них — в 13 часов дня. Потом упросил Дом Кино отодвинуть мое выступление на 14 часов. За мной приехала машина Комитета безопасности. На ней я примчался в Клуб, где обещали не задерживать меня и отпустить сию же минуту. Приезжаю — кинокартина. Жду за кулисами. Отбарабанив свое, выбегаю на улицу, нет моей машины, нет шофера, сажусь в такси — и по дороге забегаю в Колонный зал (куда меня позвала мать Белинкова) — там утренник. Кассиль, Барто, Михалков — выступаю, неудачно. Машину прислали из Клуба новую — мчусь в Дом Кино, выступаю там, и полумертвый приезжаю домой — снежок, тишина, все смотрит на меня с издевательством: Идиот Корней!

30 марта 1962. Вчера меня «чествовали» в Доме пионеров и в Доме детской книги.

Отлично сказал Шкловский, что до моих сказок 1962

детская литература была в руках у Сида, а мои сказки — сказки Гекльберри Финна.

Все эти заботы, хлопоты, речи, приветы, письма, телеграммы (коих пуды) созданы специально для того, чтобы я не очнулся и ни разу не вспомнил, что жизнь моя прожита, что завтра я в могиле, что мне предстоит очень скоро убедиться в своем полном ничтожестве, в полном бессильи.

Получил орден Красного Знамени. Одновременно с Юговым.

Люша и Гуля. Картина «Путаница».

Андрей Капица — камень из Новой Зеландии.

Получил разрешение поехать в Англию. (Об этом позвонил Черноуцан. Сегодня читаю лекцию и выступаю по теле.)

Были: Берестов, Заходер, Татьяна Тэсс, Алигер, — боже, как хочется спрятаться и работать над Чеховым!

Письмо от Казакевича*.

2 апреля. Выступал в Политехническом музее и по телевизору. Меня по-прежнему принимают за кого-то другого. Что делалось в Политехническом! По крайней мере половина публики ушла, не достав билетов. Зал переполнен, все проходы забиты людьми. И все, сколько есть, смотрят на меня влюбленными глазами. Андроников пел мне дифирамбы ровно полчаса. Я чувствовал себя каким-то мазуриком. Ведь, боже мой, сколько дряни я написал в своей жизни, постыдной ерунды, как гадки мои статьи у Ильи Василевского в «Понедельнике». Чтобы загладить их, не хватит и 90 лет работы. Сколько пошлостей — вроде «Англия накануне победы», «Заговорили молчавшие». Ничего этого нельзя оправдать тем, что все это писалось искренне. Мало утешения мне, что я был искренний идиот. Получено больше тысячи телеграмм, среди них от Анны Ахматовой, Твардовского, Паустовского, Исаковского и проч.

На телевизоре была веселая кутерьма, очень талантливо состряпанная Светланой Гинзбург.

Кларочка — добрый гений — сопутствовала мне во всех передрягах.

1962 Оттуда в Барвиху. Первый, кого я увидел в хол

ле, — Твардовский, с ясными глазами, приветливый. В столовой увидел Исаковского. Он, бедняга, совсем слепнет. Черные очки.

Здесь Софронов, и Ажаев, и Вадим Кожевников

9 апреля. Вчера вечером кино — отвратное. После пяти минут я выскочил как ужаленный. Читаю Jane Austen «Pride and Prejudice»[63]. Чудесная прозрачная изящная проза.

Вчера гулял с компанией, в которой был Исаковский. Он прочитал вслух на дороге свой «Холестерин» — отличную классическую вещь, написанную в ритме «Комаринской».

Твардовский относится ко мне трогательно. Сегодня подошел к моему столу и сказал, что в пять часов придет ко мне побеседовать. Говорили о здоровье Маршака. Оно сильно улучшилось. Изумительно четкие кованые стихи прислал мне Маршак к моему 80-летию*, свидетельствующие о его душевной силе — и власти над материалом.

Отправил письмо Алянскому, где браню рисунки Цейтлина к «Серебряному гербу». Сегодня приедет ко мне С. В. Образцов.

Между тем я чувствую себя и простуженным, и всю ночь маялся животом.

Твардовский располнелый, с очень ладными уверенными движениями, в полной поре прекрасной зрелости. Вчера Исаковский прочитал едкое стихотворение о том, что их судьбы схожи — «У меня есть “Победа” и у Твардовского есть “Победа”, но я езжу в своей, а он — в казенной».

Со мной за столом сидит какое-то большое начальство женского пола (из Белоруссии).

Сейчас был у меня Твардовский. Поразительный человек. Давно уже хотел бы уйти из «Нового Мира». «Но ведь если я уйду, всех моих ближайших товарищей по журналу покроет волна». — И он показал рукою, как волна покрывает их головы. Ясные глаза, доверчивый голос. «Некрасову издавать “Современник” было легче, чем мне. Ведь у него было враждебное правительство, а у меня свое». Принес мне рукопись некоего беллетриста о сталинских лагерях*. Рукопись дала ему Ася Берзер. Рассказывал, как он нечаянно произнес свою знаменитую речь на XXII съезде. Подготовил, но увидал, что литераторов и без того много. Оставил рукопись в пальто. Вдруг ему говорят: следующая речь — ваша. Рассказывал о Кочетове, что ему кричали «долой!», а в газетных отчетах это изображено, как «оживление в зале». 1962

Публика смеялась над ним издевательски, а в газетах: («Смех в зале»). О Маршаке, что он не поддается никаким обстоятельствам. Говорил о черносотенцах и подонках: «они вовсе не так сплочены — охотно продают друг друга, и притом все как один бездарны». В нем чувствуется сила физическая, нравственная, творческая. Говорил об Эренбурге — о его воспоминаниях. «Он при помощи своих воспоминаний сводит свои счеты с правительством — и все же первый назвал ряд запретных имен, и за это ему прощается все. Но намучились мы с ним ужасно». Говорит о Лесючевском: «Это патентованный мерзавец. Сколько раз я поднимал вопрос, что его нужно прогнать, и все же он остается. А его стукачество в глазах многих — плюс: “значит, наш”».

[11] апреля1. Письмо от Шаскольской: ни за что не ездить в Оксфорд!

Третьего дня Твардовский дал мне прочитать рукопись «Один день Ивана Даниловича» — чудесное изображение лагерной жизни при Сталине. Я пришел в восторг и написал краткий отзыв о рукописи*. Твардовский рассказал, что автор — математик, что у него есть еще один рассказ, что он писал плохие стихи и т. д.

Был вчера Образцов. Хочет ставить мои сказки. С ним Шпет и молодой режиссер. В чудесном настроении, много острит.

12 апреля 1962. Сейчас в три часа дня Александр Трифонович Твардовский, приехавший из города (из Ленинского Комитета), сообщил мне, что мне присуждена Ленинская премия. Я воспринял это как радость и как тяжкое горе.

Чудесный Твардовский провел со мною часа два. Шутил: «вдруг завтра окажется, что вы всю свою книгу списали у Архи- пова!» Говорил об Ермилове, который выступил против меня. Оказалось, что провалились Н. Н. Асеев, Вал. Катаев. Я — единственный, кому досталась премия за литературоведческие работы. Никогда не здоровавшийся со мною Вадим Кожевников вдруг поздоровался со мною. Все это мелочи, которых я не хочу замечать, но как нужно работать, чтобы исправить «Некрасова и его мастерство» для 4-го издания.

Могучую поддержку мне нежданно-негаданно оказал… Сурков.

1962 13 апреля 1962. Провел вечер с Джемсом Энди-

коттом и его женой Мэри. Он великолепный человек, подлинный борец, охвачен идеей борьбы за мир. Был советником Чан Кай-ши. На глазах у него умерло около миллиона чан- кайшистов «Это негодяй! — говорит он. — Хитрый подлец. Я понял его подлые цели и смылся. Конечно, не заявил ему прямо, что я считаю всю его политику мерзостью, иначе он так или иначе убил бы меня».

Я забыл записать, что 11 апреля Твардовский, отправляясь в Ленинский Комитет голосовать, не достал машины. Жена его почему-то не прислала ему «Победы». Он пошел пешком на станцию и с большим трудом доехал в поезде. Очень против меня ораторствовала Елена Стасова*, с которой у меня было столкновение в Барвихе.

14 апреля, воскресенье. Вчера приехала Екатерина Павловна Пешкова. Посидела у меня за столиком. О моем юбилее: «это был самый задушевный юбилей, какой я когда-либо видела». Читаю «Pride and Prejudice» Jane Austen. Чудо. Казалось бы, что интересного: Elisabeth девка на выданьи — красивая, неглупая, и весь сюжет в том, кто из мужчин в конце концов поведет ее под венец. Поп Коллинз отвергнут, удастся ли это предприятие богатому красавцу Дарси? Но читаешь и восхищаешься: так изящно повествование, так прозрачен стиль, столько жизненной правды во всех ситуациях, так прелестно изображены побочные характеры.

У Эндикоттов одиннадцать внуков. «А когда мы приедем в Канаду, их будет тринадцать». Мэри чуть-чуть задыхается, а я переводил для нее «Путаницу» и «Тараканище».

Твардовский сидит с компанией в холле: Я, проходя, говорю: «Совет старейшин». Он отзывается: Совет Курейшин. (Это стоит суетории ).

18 апреля. Сегодня были у меня из Гослитиздата Софья Петровна Краснова и новый заведующий отделом литературоведения. Мы выработали 6 томов моего Собрания сочинений. Ох, сколько предстоит мне работы.

Эндикотт сейчас признался, что он никогда не читал Достоевского, не читал «Войны и мира». Мэри дала мне свои стишки о ее внуках — очень самоделковые.

19. Сегодня во всех газетах напечатано, что гостящий в Москве д-р Эндикотт был принят тов. Микояном.

And he gave you instruction? — спросил я. 1962

But no gold![64] — ответил он.

Размышляю над 6-тью томами своих сочинений.

Твардовский входит в столовую майестатно хозяйской походкой человека, только что оторвавшегося от интересной и важной работы. Странно, что он на ты с Вадимом Кожевниковым и что они так мирно беседуют.

Меня страшно гнетет болезнь Маршака. Директор говорит, что на его спасение нет никакой надежды.

Читаю Ажаева. Я даже не предполагал, что можно быть таким неталантливым писателем. Это за гранью литературы.

22 апреля. Хотел ли я этого? Ей-богу, нет! Мне вовсе не нужно, чтобы меня, старого, замученного бессонницами, показывали в телевизорах, чтобы ко мне доходили письма всяких никчемных людей с таким адресом: «Москва или Ленинград Корнелю Чуй- ковскому», чтобы меня тормошили репортеры. Я потому и мог писать мою книгу, что жил в уединении, вдали от толчеи, прене- брегаемый и «Правдой» и «Известиями». Но моя победа знаменательна, т. к. это победа интеллигенции над Кочетовыми, Архипо- выми, Юговым, Лидией Феликсовной Кон и другими сплоченными черносотенцами. Нападки идиота Архипова и дали мне премию. Здесь схватка интеллигенции с черносотенцами, которые, конечно, возьмут свой реванш. В «Правде» вчера была очень хитренькая статейка Погодина о моем… даже дико выговорить! — снобизме*.

Первым приехал меня поздравить Лев Ст. Шаумян.

Две недели мастера, вооруженные отбойными молотками, уничтожают памятник Сталину, торчавший в Барвихе против главного входа. Целый день, как бормашина у дантиста, звучит тр-тр-тр отбойных молотков.

Екатерина Павловна Пешкова, которую я навестил, чувствует головокружение — ее «шатает».

30 апреля 1962. Ек. Павл. Пешкова получила от Марии Игнатьевны Бенкендорф (Будберг) просьбу пригласить ее к себе из Англии. Ек. Павловна исполнила ее желание. «Изо всех увлечений Алексея Максимовича, — сказала она мне сегодня, — я меньше всего могла возражать против этого увлечения: Мария Игнатьевна — женщина интересная». Но тут же до нее дошли слухи, будто Мария Игн. продала каким-то английским газетам дневники Алек- 1962 сея Максимовича, где говорится о Сталине. «Днев