И второе событие. Я закончил (даже не верится) свою книгу «Живой как жизнь», над которой корпел день и ночь весь этот год, — и как я боюсь, что в ней сказались мой старческий склероз, мои бессонницы, моя предсмертная тоска. Книжка вышла свежая и, пожалуй, не вредная. Великую техническую и не только техническую помощь оказала мне Татьяна Яковлевна Сырыщева, которая и сортировала полученные мною письма о языке (я получил их около 200), и переписывала на машинке последние страницы. Всех страниц оказалось 180. Всех глав семь. И я даже поверить не могу, что, вставая с постели в 4—5 час. утра, я уже не должен сочинять эти главы.

Сейчас ко мне должен приехать Франклин Рив (Reeve), чудесный американский профессор, который приехал сюда изучать символистов. Ростом он выше меня, лицо молодое, свежее, — приехал он сюда с женой и тремя детьми (один грудной). Потрясающий факт: дети в 3 месяца научились говорить по-русски — отлично выражают свои мысли — и такие милые!

16 августа. Взял путевку в Барвиху — с 23 августа.

Были у меня два индийца — отец и сын Gur Baksh Синх с сыном. Красавец седобородый с красивыми изящными руками —

сын чернобородый — не пьют, не курят, зубы креп- 1961

кие, чудесно знают английскую и американскую литературу.

Уходя, оба поцеловали у меня руку.

Я «кончил» книгу о языке, а теперь вижу, что многого я не сказал, и что делать, не знаю. Нужно писать «Воспоминания», нужно писать Слепцова, а я застрял в книге о языке.

Она уже принята и ушла в производство, а я должен дописать страниц сорок.

Получил около 300 писем на редакцию «Известий» по поводу моей статейки о языке. Статейка глуповатая, проекты в ней бредовые.

23 августа. В «Литературе и жизни» две статьи с доносом о моей неблагонадежности*. Эта газета какое-то «Ежедневное ура». Рассердилась, что я сказал, будто у нас есть человеки в футляре. Одно время считали необходимым замалчивать существование у нас очковтирателей и тунеядцев. Теперь объявляют чуть ли не врагом народа того, кто осмелится сказать, что среди учителей у нас есть человеки в футлярах, хотя сами же плодят таковых.

Вчера Шаскольская, прочтя 40 стр. моей книжки, нашла в ней около 40 ляпсусов, из них 3—4 очень конфузных. Черт меня догадал написать эту нелепую книжку.

Был в городе, в «Литгазете», в «Известиях». Нужно отвечать «Литературе и жизни», это тяжелая скука.

В Барвиху — 28-го, после костра. Костер будет послезавтра: представлена будет пьеса Катаева «Цветик-семицветик». Репетировали ее каждый день — два месяца. Выявился огромный талант Марины Костоправкиной — лирический, богатый оттенками. Мальчики смастерили космический корабль, заготовлены чудесные атрибуты цветов (разноцветные фартухи, яркие, пышные, сказочные), разработаны музыкальные номера, соберутся все окрестные жители и кое-кто из города и вдруг это все провалится из-за дождя! Страшно подумать.

28 августа. «Костер» был великолепен. Дети все до одного оказались необыкновенно талантливы. Собралось около 1000 зрителей. Все время накрапывал дождик, но это никого не смутило. Циля оказалась отличным педагогом-режиссером. Ей устроили овацию. Потом человек 10—12 пошли ко мне обедать: Сельвин- ские, Нилин, Панич (из Питера), Смирнов, индиец Синх, Флара Литвинова, Шаскольская с девочками, крохотная Оксана (дочь Цили), Женя, Митя, Марина, Коля.

1961 Я в Барвихе. Сыро. Корплю над «врезкой» по по

воду нападок «Литературы и жизни».

Маршак еще сильнее похудел — его щекастое лицо стало узким и длинным, плохо стоит на ногах, недавно у него было 39°, кашляет непрерывно; читал мне свои переводы Edward’a Lear’a — чисто, аккуратно, но не смешно, как в подлиннике:

They went in a sieve to a sea, they say, In a sieve they went to the sea⁶², —

нет энергии подлинника, нет изюминки. Словом, хорошо, но это не прежний Маршак. Вспоминает о Тамаре Габбе — курит. Возмущается стихами Михалкова в «Правде» — особенно концом: пишу не для поэтов-эстетов, а для вас, для народа.

Вечером я пошел с Иофаном гулять. Иофан овдовел, с ним нет его милой Фабрициевны; он моложав, студентоподобен, необыкновенно скромен, мил. Нас догнал Твардовский — в конце концов мы разбились на пары — Иофан пошел с каким-то толстым, глуповатым химиком, мы пошли с Твардовским. Твардовский бодр, душевно приподнят, изумительно прост. Заговорили о романе Феди- на «Костер» — «Чистописание». «Внутри пусто, но формахорошая. Видно, что не знает, кто в деревне бригадир, кто председатель — никогда в жизни с этим не сталкивался. Но очень старателен». Паустовский — мещанин, влюбленный в красивость. Его автобиография — ложь. «Волк вбежал в палатку, я схватил винтовку и уложил его на месте». «В Переделкино умирание талантов: Леонов — бывший талант, Федин — бывший талант, Тихонов, Всев. Иванов. И вот еще Соболев. — Как должно быть ему страшно проснуться ночью — и вспомнить, что он — Соболев». (Рассказал историю с m-me Соболевой — и раком.) Очень ругает Серг. Михалкова. «Ведь уже седой, а такой мазурик…» Рад, что отстоял Дороша о деревне, «в печати еще не было отзывов, но писем приходит много». Поезжайте по России — во всех книжных киосках найдешь нераскупленным роман Леонова «Русский лес». А его — о Толстом: жульничество. Ни одной мысли — одни вензеля. А начальство не видит, что это пирог с нетом, и он продал эту чушь за 10 000 р. — Она вышла брошюрой. — Ведь читать невозможно — смехота. И т. д., и т. д. Мы разошлись в 12 часов ночи, и я не заснул до утра.

3 сентября. Всю эту неделю я хвораю: темп. 37,4. Тоска величайшая. После горячего душа вышел на сквозняки коридорные.

С Твардовским несколько длинных разговоров. 1961

«Ненавижу я слово: творчество. Совестно говорить про себя: я живу в Доме творчества. Мне дана “творческая командировка” и т. д. Я даже слово поэт не смею применить к себе. А теперь сплошь говорят: мы, трое поэтов. Как вычурно пишет Паустовский, а обыватель любит. А какой шарлатан Лев Никулин! Бедный Казакевич: не дается ему солдатская речь. Чуть начнут говорить солдаты — фальшь. В его рассказе идеально честный солдат приносит золотые часы вдове своего командира… Василий Тёркин пропил бы их, и был бы прав. Что за чудак Маршак. Он требует, чтобы его переводы печатались так: раньше крупными буквами: Маршак, потом перевод, а потом внизу мелким шрифтиком Шекспир».

Подарил мне «За далью даль» — с доброжелательной надпи-

*

сью*.

10 сентября. Воскресенье. Сейчас был у Маршака. Он перенес очередное воспаление легких. Было у него 38о и больше. Сейчас бодр, ясен душой, и мы прочитали с ним его старые переводы из Эдварда Лира, книжку которого я когда-то ему подарил.

18 сентября. Познакомился я с нашим израильским послом*. Он недавно приехал из Иерусалима. У одного из американских богачей в Иерусалиме есть вилла; в молодости этот богач был (по линии бизнеса) связан с Советским Союзом — поэтому он пригласил к себе нашего посла — и первое, что тот увидел, был

Мой портрет работы Репина.

Вот куда он перекочевал из Америки. Итак, путь этого портрета: Куоккала, Рим, Москва, Нью-Йорк, Иерусалим. Интересно, куда метнет его дальше. Между тем Репин торжественно подарил его мне.

Была у меня сестра Валя в очках. Рассказывала о страшном грубиянстве пенсионеров. Вот мы говорим и пишем о лодырях и тунеядцах подростках, а сколько их среди пожилых пенсионеров!

21 февраля 1962. Сегодня исполняется 7 лет со дня смерти М. Б., а я простудился и не могу пойти на ее могилу. С каждым годом растет мое чувство вины перед нею. Ее характер — прямодушный, не знающий никаких компромиссов — сломился под тяжестью моих полуизмен и измен. Сколько лет мы жили в страшной бедности, ей выпало на долю пережить медленное умирание Мурочки, смерть Бобы, мою глупую связь с Софьей Андр. Толстой (б. женой Есенина) и сиротство М. Б. в своей собственной семье. С какой обидой, с какой тоской неприкаянности умирала она, гордая и оскорбленная женщина. Я любил ее только порывами, и сколько раз она прощала меня! Вчера получил письмо от нашего бывшего шофера Сергея Николаевича Тер- новского, которое вновь напомнило мне, какой светлый была она человек.

Получил письмо от Ал. С. Овощникова, брата Марии Борисовны. Хочу послать ему лекарства и продукты.

Вчера закончил работу над Сашей Черным (малая серия) и отправил в Ленинград. Принимаюсь за работу над «Искусством перевода». Читаю свое «Высокое искусство» и вижу, какая это сумбурная многословная книжка.

Сегодня получил официальное приглашение в Оксфорд и письмо от С. А. Коновалова, дающее мне указания, какие лекции там читать и прочее.

По случаю годовщины со дня смерти М. Б. были Марина и Агата Андр. Охотина. Охотину я помню 20-летней девицей, прыгавшей в Лутахенде через костер, а теперь ей 76 лет. Т. к. она сибирячка, зубы у нее до сих пор целы, но — хотя она кончила высшее учебное заведение — и прошла в более позднее время весь курс английского языка (в школе Берлитца), она не помнит никаких наук, ни слова не понимает по-английски и вообще совершенно разинтеллигентилась — интересы у нее чисто бабьи (у кого сколько детей) и разговор кухарочный — но феноменально благородный, светлый человек. Одного из ее сыновей, 1962

челюскинца, расстреляли, оттого что он ездил на охоту с Попковым*.

22 февраля. Меня лепит скульптор Чайков. Специально для этого приехал в Переделкино и поселился в Доме творчества.

Сейчас вспомнил, как мама оберегала мою детскую нравственность: лет семи я принес откуда-то песенку:

Ах какое наслажденье

Офицера быть женой.

Муж поедет на ученье,

А ко мне придет другой.

Мама сказала:

— Ты не так поешь. Нужно:

И жену возьмет с собой.

Сейчас уехала от меня Вера Федоровна Панова — первая вне всякого сравнения писательница Советского Союза — простая, без всякого чванства. Рассказывала о том, как в 1944 году везла троих детей и больную мать в Пермь из Полтавы и как за две бутылки самогону и мешок сухарей ее пустили в вагон, на который она имела полное право, т. к. у нее были билеты. Показала в лицах ту бабу-железнодорожницу, с которой она вела переговоры. Как баба и кондуктор пробовали самогон, хорош ли, и т. д. Очень умна, необыкновенно деятельна, сейчас от меня поехала в Мосфильм, там по ее сценарию готовится кинокартина. За два года изготовила шесть сценариев.

Ярко талантлива и очень естественна в каждом движении — держит себя, как самая обыкновенная женщина.

Вышел однотомник Валерия Брюсова — и никакого спроса. Лежит в книжных лавках на полках без движения. А во времена Stephensons’a..

23. Были художники, иллюстрирующие моего «Крокодила». Красавцы — высокие, дюжие. Для «Детского мира». Рисунки эксцентрические. Не плохие рисунки, но Ре-Ми гораздо лучше.

24 февраля. Сейчас была у меня Ольга Николаевна Высот- ская; принесла воспоминания о Мейерхольде, с которым она жила в Териоках. Бывшая красавица — сейчас ей не меньше 80 — и все же остались повадки и манеры красавицы. После Мейерхольда она сошлась с Гумилевым и имела от него сына Ореста, кото- 1962 рый теперь… заведует мебельной фабрикой. Он

сводный брат Левы Гумилева, сына Анны Ахматовой, который ведет себя по отношению к Анне Андреевне, как скот. Недавно он написал Оресту письмо, что он окончательно порвал с матерью. Ольга Николаевна говорит, растягивая гласные; моталась при большевиках в разных городишках и селах, ставя самодеятельные спектакли, получает 33 рубля ежемесячной пенсии. Вспоминает Пронина, Евреинова, Сапунова.

На ней отпечаток эпохи Блока. «И шляпа с траурными перьями, и в кольцах узкая рука».

1 марта. Третьего дня были у меня американский профессор автор книги о Герцене, забыл его фамилию*, и Мих. Ив. Дункан, англичанин, говорящий по-русски — он снабжает меня романами Агаты Кристи. Американский ученый молод, скромен, работает сейчас над изданием «Философических писем» Чаадаева — пишет о них книгу по-французски. Его книга о Герцене мне очень понравилась, я прочитал ее залпом, там чудесные главы «Огарев и Шиллер», «Сенсимонизм» написаны увлекательно, талантливо. Англичанин молчалив.

Эльсберга исключили-таки из Союза за то, что он своими доносами погубил Бабеля, Левидова и хотел погубить Макашина. Но Лесючевский, погубивший Корнилова и Заболоцкого, — сидит на месте*. Катаев встретил Колю и сказал ему, будто найдено письмо Леонова к Сталину, где Леонов, хлопоча о своей пьесе «Нашествие», заявляет, что он чистокровный русский, между тем как у нас в литературе слишком уж много космополитов, евреев, южан.

Писал о переводах Потаповой.

5 марта. Вчера я получил из Оксфорда фантастическое приглашение. Университет за мои литературные заслуги (!?) намерен торжественно возложить на меня мантию «доктора литературы». Неужели я и в самом деле достоин такой чести? Кроме удивления, никаких чувств это во мне не вызывает. А ездить в город, в Союз, в ЦК — по этому поводу ох как не хочется.

Исполнилось полвека со времени появления первой книги Анны Ахматовой.

На днях выйдет «Новый Мир» с моей статейкой о Куприне. Звонила сегодня Сырыщева, что «Живой как жизнь» уже отпечатан. У нее есть сигнал.

ке, с января требует, чтобы издательство рассыпа- 1962

ло набор моей книжки — и вообще не издавало бы ее. Бек был в кабинете директора издательства (Потемкина), когда тот очень подобострастно разговаривал с Алексеем Кузьмичем (Юговым). — «Нет, все же невозможно рассыпать, нет, придется выпустить!»

Бек сказал об этом Коле, и сегодня же была у меня Сырыщева, принесла мне экземпляр книжки «Живой как жизнь». Книжка вышла бы в начале февраля. Ее задержал Югов — и отчасти Сыры- щева, которая задумала обложку, на которой должна была составиться из разных слов, обсуждаемых в книжке, орнаментальная вязь. Слова были выбраны наобум, но издательство усмотрело в них клевету на комсомол — и запретило обложку, уже напечатанную в 175 тысячах экземпляров, за что и объявило Сырыщевой выговор. Это так ударило мне в голову, что я ни строки не могу написать о Слепцове, и мне стыдно, стыдно, стыдно перед Мака- шиным и Зильберштейном — ужасно.