1961 сбиваюсь, путаюсь, предпочитаю количество каче

ству — и жду, когда заболит сердце. Когда оно болит нестерпимо, я иду и ложусь — и читаю. Читаю что придется: на днях закончил дивную книгу Nancy Mitford «Voltaire in Love»[61] — и позавидовал таланту (и цинизму) этой отличной писательницы. Она умудряется нежнейшим образом относиться и к Вольтеру, и к m-me de Chatelet, хоть и демонстрирует на каждой странице их карьеризм, способность ко всяческой подлости, своекорыстие. И какие характеристики Фридриха, короля Станислава, маркиза Сент Ламбера, m-me de Grafigny.

Теперь читаю книгу Vladimir’a Nabokov’a «Pnin», великую книгу, во славу русского праведника, брошенного в американскую университетскую жизнь. Книга поэтичная, умная — о рассеянности, невзрослости и забавности и душевном величии русского полупрофессора Тимофея Пнина. Книга насыщена сарказмом — и любовью.

Читаю также Майского «Путешествие в прошлое», где глава о Британском музее, где мы с М. Б. были в 1903—1904 гг., где я читал впервые Роберта Броунинга — пронзила меня.

VladimirNabokov «Pnin», Copyright 1953, 1955, 1957 (Avon Publication, inc).

В этом романе автор делится с читателями своим воспоминанием об одном русском человеке, которого он встречал в Петрограде, в Париже, в Америке. Этот человек не очень-то высокого мнения о правдивости своего биографа. Когда тот завел в его присутствии разговор о какой-то Людмиле, Пнин громко крикнул его собеседникам:

Не верьте ни одному его слову. Все это враки… Он ужасный выдумщик!

Don’t believe a word he says… He makes up every thing… He is a dreadful inventor (стр. 153).

Все журналы поздравили своих читателей «С Новым Годом», а журнал Октябрь — с «Новым Гадом» (в редакторы Октября назначен Кочетов)

В этом, к сожалению, я убедился на собственном опыте. Со слов своего отца Влад. Дмитриевича Набокова, романист рассказывает в своих мемуарах, будто в то время, когда я предстал в Бу- кингемском дворце перед очами Георга V, я будто бы обратился к нему с вопросом об Оскаре Уайльде*. Вздор! Король прочитал нам по бумажке свой текст, и Вл. Д. Набоков — свой. Разговаривать с королем не полагалось. Все это анекдот. Он клевещет на отца…

января. Храбровицкий дал мне книгу Гиппиус «Дмитрий Мережковский». Издана YMCA Бедная, пустопорожняя, чахлая книга — почти без образов, без красок, — прочтя ее, так и не знаешь: что же за человек был Мережковский. Вместо того, чтобы изображать его, она изображает коловращение событий вокруг него, причем путает и даты и факты. (Как они бежали через Гомель — пожалуй, верно описано, но о поездке Ал. Толстого, Егорова и Набокова в Лондон — все брехня.) И кроме того: холодное, безлюбое сердце.

В этот же день я получил от Ел. Драбкиной ее книгу «Черные сухари». На одной странице больше таланта, души, жизни, чем во всей книге Гиппиус, хотя тема книги мне глубоко чужда.

Сегодня же книга Марии Карловны Куприной «Годы молодости» о Куприне. В ней Куприн слишком благолепен и благостен — и многое завуалировано, но книга жгуче интересна — и главное, живая, не то что книга-кадавр З. Гиппиус.

января. Страшная годовщина. Через месяц — 6 лет со дня смерти Марии Борисовны. Я перечитываю ее письма ко мне. Поразительное, — которое начинается «Дорогой Коля, получил ли ты мое письмо. Я на этот раз не могу дождаться от тебя ответа. Как ты себя чувствуешь?» и т. д. Это письмо написано в 1911 году, когда я на деньги Леонида Андреева уехал в санаторий Гранкулла. Письмо доверчивое, нежное, светлое. О том, что Коля издает с Юрой журнал «Ясное небо», что у М. Б. были в гостях на блинах Дымов, Гржебин, Брусянин, Копельман с сестрой, Вера Евгеньевна Беклемишева, Елена Карловна Добраницкая, О. Л. Д’Ор, Лер- нер — все ныне умершие, давно уже ушедшие в землю — как и она — она была рада с ними, с друзьями — по-человечески — провести вечер — и как мало в ее жизни было таких вечеров! Какая чувствуется в ее письме любовь ко мне, к ним ко всем, к Коле, к жизни, — и каким подарком была для меня ее дружба! И какие страшные ждали ее удары! Умирание (долгое) Мурочки — и она там у ее постели в Крыму — какое трагическое письмо от 28 декабря 1930 года — сейчас после шторма — в голодном Крыму — откуда она послала Бобе «богатейшие варежки»... Сколько благородства, героизма, душевной ясности.

Я целый день под впечатлением этого своего общения с нею — приобщения к ней — не нашел себе места и бросился к Достоевскому и стал читать любимейшего своего «Игрока» — где гениаль- 1961 ность Достоевского дана без всяких посторонних

примесей — чистая гениальность — в сюжетосложе- нии, в характерах, в создании образа бабуленьки, в диалогах, в нервном подъеме вдохновения. Отлично прочитала мне Марина страниц сто.

7 февраля. Была Лида Либединская, вдова, со статьей о Герцене. Ей 39 лет.

Прочитал в «Новом Мире» воспоминания Эренбурга — об убиенных Мандельштаме, Паоло Яшвили, Цветаевой, Маяковском. Пафосу этой статьи мешает мелькание людей — имен — мест—уста- ешь от этой чехарды. Но все же это подвиг, событие.

11-го счастливейший день. С утра до вечера пишу без оглядки, не перечитывая того, что написалось. Писать мне приятно лишь в том случае, если мне кажется, что я открываю нечто новое, чего никто не говорил. Это, конечно, иллюзия, но пока она длится, мне весело. Завтра будут у меня Алянский и Цейтлин с рисунками к «Серебряному гербу».

1 апреля. День рождения: 79 лет. Встретил этот предсмертный год без всякого ужаса, что удивляет меня самого. Были: Захо- дер, Рина Зеленая, Берестов, Лариса Берестова, Марина Берестова, Женя с женой,— было грустно и весело.

Очень интересно отношение старика к вещам: они уже не его собственность.

Всех карандашей мне не истратить, туфлей не доносить, носков не истрепать. Все это чужое. Пальто пригодится Гуле, детские английские книжки Андрею, телевизор (вчера я купил новый телевизор) — гораздо больше Люшин, чем мой. Женя подарил мне вечное перо. Скоро оно вернется к нему. И все это знают. И все делают вид, что я такой же человек, как они.

И мои сказки, и «От 2 до 5», и «Серебряный герб» могли бы уже выйти, но в стране нет бумаги!

10 апреля. От Пантелеева — шоколад и три ящика игрушек для библиотеки. Какой щедрый и горячий человек. А когда смотрел библиотеку, был сумрачен и могильно-молчалив. Я был уверен, что ему не понравилось… Когда-то Леонид Андреев (уехав в Рим?) предоставил мне и Вере Евг. Беклемишевой свою дачу — откуда я послал ему стихотворный привет:

Длиннейший изо всех Корнеев Шлет капитану свой салют

С фрегата «Леонид Андреев», Где средь замызганных кают Нашел он отдых и приют.

Вдруг вспомнилось ночью.

1 мая. Я встретил Асмуса. Асмус встревожен. Хотя он (вместе с Вильмонтом, Эренбургом и семьей Пастернака) душеприказчик Пастернака, Гослит помимо комиссии печатает книгу Пастерна- ковских стихов. Стихи отобрал Сурков — в очень малом количестве. Выйдет тощая книжонка. Комиссия по наследству Пастернака написала высшему начальству протест, настаивая, чтобы составление сборника было поручено ей и был бы увеличен его размер. А Зинаида Николаевна — против этого протеста. «Пусть печатают в каком угодно виде, лишь бы поскорее!»

Сейчас у Зинаиды Николаевны — инфаркт. И в этом нет ничего удивительного. Странно, что его не было раньше, — столько намучилась эта несчастная женщина.

Поэтому протест написали тайком от нее, и Ленечка послезавтра повезет его куда следует.

23 июля, воскресенье. У меня было отравление, потом бронхит. Еле жив. Не выходил 3 недели. Все больше валяюсь в постели. Вожусь с «языком». Но сегодня надо встать. Через полчаса начало спектакля (у нас в лесу) «Ореховый прутик» — по мотивам румынских народных сказок.

Все это устроила Цецилия Александровна Воскресенская, дочь жены Сельвинского, — женщина феноменальной энергии. Она всполошила весь поселок, устроила декорации, два месяца натаскивала всю детвору, вся детвора заворожена этим спектаклем. Вчера я дошкандыбал до костра — увидел такое предспек- такльное настроение, какое помню только в Художественном театре перед постановкой «Слепых» Метерлинка. Все дети вдруг оказались милыми, дисциплинированными, сплоченными тесной дружбой. Ровно в 12 за мною пришли.

Приехали две подруги Клары — Вера и Нелли, приехала американка педагог Елена Яковлевна с мужем Фрицем — психологом, погода чудесная, идут, идут, идут без конца наряженные дети, и дежурные указывают им путь. Я гляжу из окна. Видна крепкая организация, какой у нас не бывало. Надеваю индейские перья — схожу вниз — и вижу чудо. Великолепная декорация с башней. Все дети — шелковые. За кулисами суета — на сцене идеальный порядок. Девочка Марина Костоправкина играет роль героини, идущей освободить своего брата от чар ведьмы. Ведьма — Груня Васильева. Не- 1961 множко жаль, что чудесные детские лица прикрыты

масками: Котя Смирнов — дракон, Женя — прикованный к скале великан — ужасные личины, под которыми свежие щеки и детские глаза. Спектакль идет без суфлера. Все знают свои роли. Среди публики — Конст. Федин (оба его внука — участники спектакля)... В пять часов чай в библиотеке, роскошно сервированный для артистов. Успех огромный. Десятки детей хотят записаться в кружок.

Я все бьюсь над статейкой о школьном арго. Больно чувствовать себя бездарностью.

Каждый день американцы: Рив с женой и тот Фриц (не знаю его фамилии) с изумительной женой Еленой Яковлевной.

Митя очень забавно показывает их — у него актерский талант.

30 июля. Если бы я обладал дарованием Тани Литвиновой, я и то не мог бы изобразить то, что произошло у нас за последние 2-3 дня. Во-первых, приехали Редл муж и жена. Он психолог, американец австрийского происхождения, она — Елена Яковлевна — была в виленском гетто руководительницей детского сада. Немцы сожгли детей — и в том числе ее сына — она спаслась чудом — стала педагогом в Детройте. Отличается какой-то неистовой и пылкой добротой — сероглазая, подвижная, скромная, феноменально щедрая. Мне она подарила трех игрушечных зверушек, несколько шариковых ручек, кучу книг, два кило (!) паюсной икры, бутылку вина и бутылку шампанского, коллекцию марок. Объездила сейчас весь СССР: была в Киеве, в Крыму, на Кавказе — изучала постановку воспитательного дела в нашей стране, воплощенная нежность и чуткость.

Вчера исполнилось 25 лет дружеских уз Нины Фединой и Цецилии Сельвинской. Позвали к 4 часам. Я пришел — но вдруг понял, что сидеть за столом НЕ МОГУ. Смертная скука.

Федин очень мил, взбудоражен и пьян. Он только что сдал в «Новый Мир» первую часть «КОСТРА». У романа еще нет середины, но уже есть конец. Остается написать середину, но все же бо льшая часть работы сделана. Заговорили о дружбе, и Федин сказал, что теперь у него нет ни одного друга — кроме Соколова-Ми- китова — и что вообще Серапионы ему не друзья… И хотя я люблю и Сельвинского и Федина и всех — пировавших, я, как нахал, ушел из-за стола, убежал (совсем не умею сидеть за столом с постепенно напивающимися людьми).

Дома у себя я застал Казакевича (в белом чесучовом костюме) и милую Маргариту Алигер. Он ко мне пришел за советом. Шейнин, начальник кино, предложил ему создать вместе с кубинским

писателем фильм о Кубе — через неделю поехать на 1961

Кубу и построить кинокартину. Между тем он начал

роман, и если он поедет на Кубу, ему придется скомкать роман.

— Ни за что! — закричал я. — Да сгинут все кинокартины, и да здравствует роман.

Алигер говорит, что начало романа превосходное. Казакевич теперь «в отличной форме». В «Новом Мире» появился в последней книжке его отличный рассказ. А кино высосет у него всю кровь — [нрзб.] полгода (самое большее) и уйдет в архив.

Он очень благодарил за совет (хотя я и не обольщаюсь иллюзией, что ему необходим мой совет, но, очевидно, я утвердил его в решении не ехать).

У Алигер свое дело: ее дочь Маша, — незаконная дочь Фадеева, — держит сейчас экзамены в Университет, и нужно, чтобы экзаменаторы знали, что она дочь Фадеева — и отнеслись к ней с доброжелательным вниманием. Мы пригласили по этому случаю ко мне Сергея Бонди, с которым я и пошел к отдыхающему здесь в Доме творчества Геннадию Николаевичу Поспелову, который обещал принять в Маше горячее участие. Маргарита была в Лондоне — только что вернулась — англичане ей очень понравились.

Первые пять глав своей книги «Живой как жизнь» я уже отдал «Молодой гвардии». Отдал в субботу, а в понедельник утром редакторша Сырыщева (Татьяна Як.) позвонила мне, что книга ей в общем нравится. Жара страшная. Был на кладбище. Так странно, что моя могила будет рядом с Пастернаковой. С моей стороны это очень нескромно — и даже нагло, но ничего не поделаешь. Покуда земной шар не перестанет вертеться — мне суждено занимать в нем с Пастернаком такие места:

Слишком большую главу занимают в моей книжке канцеляризмы. Между тем дело не только в них, пропала самая элементарная грамотность.

4 августа. Сегодня Митя держал первый экзамен — русский письменный. Дали тему: «Лучше умереть стоя, чем жить на коленях». Он написал удачно: ввел всякие сказания о геройствах от «Слова о полку Игореве» до «Волоколамского шоссе» Бека. Я

1961 очень волновался за него — из чего заключаю, что за

то время, пока он живет у меня, я успел полюбить

его.

Был у меня сегодня Майкл Голд — небольшого роста, седой, оживленный. Жена у него француженка — очень приятная, пролежала семь месяцев в советской больнице. Он отлично играет на банджо, на гитаре, на крохотной гармонике. С ним была Кожевникова (из Дома творчества) и две переводчицы.

В общем я свою книжку о языке закончил. Но разные доделки отнимут еще дня два.

Дочь Алигер Маша провалилась на устном экзамене. Ее спросили о Крылове.

Сегодня 6-го августа два огромных события — полет 2-го Востока в космос, Германа Степановича Титова. Сейчас, когда я сижу в комнате и пишу эти строки, его, Германа Степановича, мотает в безвоздушном пространстве вокруг этой трагически нелепой планетки — с ее Шекспирами, Львами Толстыми, Чеховыми, Блоками, Шиллерами — и Эйхманами. Что он чувствует в эту минуту? Меня почему-то томит такая тревога, что я буквально не нахожу себе места. Нашел ли он там, в пустоте, бессмертье или смерть?