Был вчера на могиле у М. Б.
Дал в «Новый Мир» свои воспоминания о Луначарском — тусклые и никому не нужные. Над Чеховым работаю вяло, без прежней охоты. И без таланта.
5/V. Дважды был у Федина по делу «Литнаследства». Хлопотал, чтобы он, председательствуя в Комиссии, созданной Академией Наук специально для рассмотрения вопроса о «Лит. наследстве» («Новое о Маяковском»), сказал бы похвальное слово о Зиль- берштейне и Макашине. Второй визит нанес ему вместе с Макашиным. Макашин боится, что «Литнаследство» передадут в Институт Горького, где распоряжается Эльсберг — тот самый Эль- сберг, по доносу которого (так утверждает Макашин) он и был сослан. «Из-за этого человека я узнал лагерь, войну, плен, этот человек мерзавец, и работать с ним я не буду»*. Хуже всего то, что Зильберштейн поссорился с Храпченко, а Храпченко (как теперь оказалось) уже член-корреспондент — подумать только! — тусклый чинуша, заместитель Виноградова!
Целый час Макашин своим ровным голосом сообщал Федину всевозможные дрязги, опутавшие со всех сторон «Литнаследст- во»: недовольно начальство тем, что в Герценовских томах раскрыта история Натали Герцен и Гервега, недовольно, что Илья пользуется иностранными источниками, Храпченко хочет спихнуть Виноградова и утопить Илью и т. д.
Для меня во всем этом печально, что тот литературоведческий метод, которым до сих пор пользовался я — метод литературного портрета без лакировки — теперь осужден и провален. Требуется хрестоматийный глянец — об этом громко заявлено в постановлении Ц. К. Мои «Люди и книги» вряд ли будут переизданы вновь. Сволочи. Опять нет у меня пристанища. Из детской литературы вышибли, из критики вышибли, из некрасоведения вышибли.
Тамара Влад. Иванова рассказала мне, что недавно ей позвонила Ольга Всеволодовна (приятельница Пастернака), с которой Тамара Владимировна не желает знаться.
Ради бога, подите к Пастернаку и скажите ему — тайком от жены, — чтобы он немедленно позвонил мне.
Понимаете ли вы, что вы говорите? Я приятельница его жены и не могу за спиной у нее…
— Ради бога. Это нужно для его спасения. 1959
Нечего делать, Т. В. пошла к Пастернаку. Зинаида Николаевна внизу играла в карты с женой Сельвинского (который, кстати сказать, швырнул в Пастернака комком грязи в «Огоньке»*) — прошмыгнула к нему в кабинет и выполнила просьбу Ольги Всеволодовны.
Пастернак тотчас же ринулся к телефону в Дом творчества.
Оказалось: он получил приглашение на прием к шведскому послу — и ему сообщило одно учреждение, что, если он не пойдет к послу и вообще прекратит сношения с иностранцами, ему уплатят гонорар за Словацкого и издадут его однотомник.
Он согласился.
Еду в город, где не был 3 месяца.
6 мая. Вчера видел в городе Федина. Он подошел к моей машине и сказал: Зильберштейна, хоть и со скрипом, удалось оставить. Бой длился три часа. Коллегию «Литнаследства» раздули до 9 человек. Большую помощь Илье оказал Виноградов, который вел себя отлично.
Моим сказкам опять грозит беда, возрождение РАПП’а. Был я вчера в Детгизе, разговаривал с Конст. Федотычем. И он, явно повторяя фразу начальства, сказал: «довольно птичек и кошечек — нашим дошкольникам нужно другое». Когда в декабре прошлого года я слышал эту фразу от Михайлова, я думал, что он острит; оказывается, это — директива.
Во Франции, оказывается, вышла в переводе моя книга «От двух до пяти». Книга явно мошенническая, ибо нельзя же перевести: «вот притонула, а вот и в-ытонула», или «всехный», или «вер- тутия» или «смеяние», а без этого книга превращается в сборник пустых анекдотов.
8 мая. Третьего дня был у меня Гэби (Gaby) — талантливый фотограф из Канады. Он сделал приблизительно 50 снимков с меня, а может быть и больше, неутомимо, щелкая аппаратом ежесекундно. Привез с собою какие-то невиданных размеров юпитеры, камеры, молодой (33 года), непосредственный, влюбленный в свое дело, не отвлекающийся от него ни на миг. Я страстно завидую таким людям. Вряд ли он прочел хоть одну книгу, вряд ли имеет понятие о том, что такое Москва, кто такой Леонов, коего он хочет снимать, кто такая Ек. П. Пешкова, и все же в своем искусстве достиг совершенства. Он оставил мне брошюру со снимками — в них прелестен Неру, замечательна Mrs. Roosevelt и др.
1959 Был у меня Макашин. Его сделали заведующим
редакцией. Он недоволен. «Во-1-х, Илья обидится. Во-2-х, я не умею быть заведующим, огромная ответственность, трата времени. В-3-х, я должен писать о Щедрине (2-й том) — и вот опять отрывают меня».
Умер Еголин — законченный негодяй, подхалим и — при этом бездарный дурак. Находясь на руководящей работе в ЦК, он, пользуясь своим служебным положением, пролез в редакторы Чехова, Ушинского, Некрасова — и эта синекура давала ему огромные деньги, — редактируя (номинально!) Чехова, он заработал на его сочинениях больше, чем заработал на них Чехов. Он преследовал меня с упорством идиота. Он сопровождал Жданова во время его позорного похода против Ахматовой и Зощенко — и выступал в Питере в роли младшего палача — и все это я понял не сразу, мне даже мерещилось в нем что-то добродушное, только года два назад я постиг, что он беспросветная сволочь. Его «работы» о Некрасове были бы подлы, если бы не были так пошлы и глупы.
Странно, что я понял это только в самое последнее время, когда он явился ко мне с покаянием, говоря, что он лишь теперь оценил мои «труды и заслуги».
29/V. Опять в Барвихе. Моя соседка по комнате — Ел. Дм. Стасова. Душевная чистота, благородство. Но видно, что вся истрачена. Без остатка.
2 июня. Здесь Иофан. — Тихон Хренников. — Штыков (новый посол в Венгрии). Елена Стасова часов пять подряд играет в «козла». А если говорит, то о себе.
10 июня. Познакомился с работником ЦК, заведующим социалистическими странами.
Умнейший человек. Любит венгерскую поэзию, с огромным уважением говорит о венгерской культуре. Был послом в Венгрии — во время событий*. И от этого болен.
И еще знакомство с Панюшкиным, который был послом в Китае, потом — в Америке: волжанин, бывший слесарь, умница, веселый, подвижной, талантливый.
Познакомился и с главою советского представительства в OOH — Соболевым: в очках, седая жена. Говорил с ними о Сосинском и Андрееве Вадиме — и он, и жена отзываются об обоих очень «положительно». Сосинский, по их словам, отлично устроится в Москве: «он способный и деятельный». Но прописка Сосинского в Москве может быть очень затруднена.
Здесь Маршак. Мы читали с ним пародию Па- 1959
перного на Панферова: чудо*.
Сейчас пришел ко мне очень возбужденный Маршак: ему звонили от Хрущева — как он себя чувствует, не нужно ли ему чего и т. д. Очень хвалили его сонеты и вообще отзывались о нем с похвалой.
Я вожусь с Сашей Черным и теперь только вижу, что сказать мне о нем нечего.
Говорил с Маршаком о поэтах-символистах, почти все их фамилии начинались на б: Брюсов, Бальмонт, Белый, Бальтрушай- тис, Блок.
— Да, да, — сказал он. — А Сологуб даже кончался на б. А Куз- мин и сам был б.
«Отелло в гипсе», — сказал Маршак про одного ревнивого чеха, изображенного в чешском фильме «Горькая любовь». Хорошо бы, чтобы отдельно была «горькая», отдельно «любовь».
Стасова оказалась самовлюбленной, деспотичной, черствой старухой. Все няни и сестры ненавидят ее, так понукает она этой «челядью». Я попросил ее, чтобы она не так громко гремела по вечерам своим радио. Она стала греметь еще громче, мучая меня этим до слез.
19/VI 1959. Вчера с Маршаком у Ек. П. Пешковой. Пришли в санаторной одежде. Маршак говорит: «Мужики Самойло и Корней из деревни Оборвиха». Е. П. бодра и раскидиста (ей свойственна порывистость жестов). Были: Всеволод Иванов с Тамарой Вл., Капица с женой, Федин, Андроников с милой Вивой, Федин и министр Михайлов с Раисой Тимоф. Андроников был гениален: он экспромтом произнес речь, какую должен был сказать Сурков Федину, покидая пост генерального секретаря. Хохотали до слез. Правнучка Горького красавица Наденька — сидела тоненькая и блаженствовала, слушая Андроникова. Он чудесно рассказал о своем посещении Ясной Поляны.
Был в воскресенье у Михайлова с Маршаком. Обедал. Любезность — и пренебрежение. Был Андроников.
12 июля. Наконец уезжаю. Подружился с афганской принцессой, с ее дочерью, красавицей 21 года, которая родилась в Лондоне, говорит по-французски, по-английски, по-персидски, окончила высшую школу, теперь изучает русский! Ее отец говорил мне, что она в Кабуле дает уроки математики в школе. Мать играет в карты и говорит без конца. Познакомился с милыми английскими коммунистами — Беглом Ramelson’ом и его женой Марианой
1959 из Лидса и с Ни^е^ом Джемсом и его женой Марга
рет из Глазго. Поразило меня, что они начитанные люди, все четверо. Они участвовали в организации Marsh’a for Life53 в Лондоне, — дней 20 назад. Больше всего мне по душе James Hunter, простодушный, добрый, смеющийся.
8 августа. После мук, продолжавшихся целую неделю, я исписал целую груду бумаги, да так и не нашел подходящего начала для статьи о Чехове. Склероз. Пришла корректура 2-го издания «Воспоминаний». Если бы не мои потуги над Чеховым, эта книга была бы вдвое толще.
Вчера был у меня в гостях ни с того ни с сего индийский журналист — с гидом Светланой, — далекий мне, как река Брахмапут- ра. Какой-то президент всех индийских газет. Отняв у меня два рабочих часа и поведав мне, что он только что был в Америке, где говорил с Эйзенхауэром, и вообще объехал два десятка стран, и что завтра он уже будет в Индии, — он попросил меня проводить его к Назым Хикмету. Мы пошли. Была одна лишь Галя (он — в Польше). Полюбовавшись bijoux54, которыми полна его комната, — гость пожелал видеть Пастернака. Я стал прощаться, говорил, что Пастернак в это время работает, что иностранцы, посещая его, причиняют ему много вреда, все же он решил зайти на минуту. Пастернака я не видел месяца три. Он здоров, весел, в глазах «сумасшедшинка».
Мы были в саду. Здесь же был прелестный внучонок Пастернака — двухлетний, который сразу пошел ко мне и требовал, чтобы я сел с ним на ступеньку и не уходил никуда. Издали я слышал, как Пастернак передает свои Greetings55 чуть ли не всей Индии.
Весь его сад превращен в огород — сплошная картошка…
Пристройка к библиотеке скоро будет закончена. Здесь единственное мое утешение.
15 августа, суббота. Вернулся из Америки В. Катаев. Привез книгу «The Holy Barbarians»[56], о «битниках», которую я прочитал в течение ночи, не отрываясь. Капитализм должен был создать своих битников — протестантов против удушливого американизма — но как уродлив и скучен их протест. «Пожалуйста, научите меня гомосексуализму, я не умею» и пр.
Катаева на пресс-конференции спросили: «По- 1959
чему вы убивали еврейских поэтов?»
Должно быть, вы ответили: «Мы убивали не только еврейских поэтов, но и русских», — сказал я ему.
Нет, все дело было в том, чтобы врать. Я глазом не моргнул и ответил:
Никаких еврейских поэтов мы не убивали.
О Пастернаке он сказал:
Вы воображаете, что он жертва. Будьте покойны: он имеет чудесную квартиру и дачу, имеет машину, богач, живет себе припеваючи — получает большой доход со своих книг. (Господи, до чего лжив — из трусости.)
Завтра костер. Устраиваю я его с увлечением. Хочется, чтобы у переделкинских детей был праздник. Говорил по телефону с С. М. Буденным. Бедный Маршак захворал: несмотря на все его протесты, его увезли в Кунцевскую больницу. Будет Барто, Джер- манетто, Вильямс, Михайлов (министр) — и фокусник — лучший в Советском Союзе, будет жонглер, будет детская самодеятельность — и т. д.
10 апреля 1960 г. Вот уже почти месяц я в постели. Сначала было несколько сердечных припадков, потом вдруг — страшный вирусный грипп — который тянется уже 10 дней.
Дня три назад приходил ко мне Пастернак. Его не пустили ко мне. Он возвратил мне 5000 р., которые взял в прошлом январе на год.
— Ваш отец был так благороден, что даже не сказал вам, что я должен ему 5000, — сказал он, вручая ей деньги.
Увы, я не был так благороден и, думая, что помираю, сказал Лиде о долге Пастернака.
Читаю книгу Opie, «Lore of Scholboys»[57]. — Очень интересно по материалу.
21 апреля. Приехал Фишер-младший, которого я помню пионером. Хорошо помню его отца, который жил в России, был энтузиастом советской власти, восхвалял Чичерина, Литвинова, Воровского — и вдруг преобразился в гандиста, стал правоверным индийцем.
Сын очень похож на отца. Говорит, что он одно время писал антисоветские вещи, но теперь, побывав в СССР, прозрел — и будет писать беспристрастную книгу о структуре советского общества. Лида дала ему «Педагогическую поэму». Мне сегодня легче. Вожусь с воспоминаниями о Короленко. Снился мне до полной осязательности Чехов. Он живет в гостинице, страшно худой, с ним какая-то пошлая женщина, знающая, что он через 2—3 недели умрет. Он показал мне черновик рассказа: вот видите, я пишу сначала без «атмосферы», но в нижней части листка выписываю все детали, которые нужно сказать мимоходом в придаточных предложениях, чтобы создалась атмосфера. Живу я, будто, в гостинице — и забыл, в котором номере. Предо мной то и дело мелькают три неразлучные молодые веселые женщины. Одна из них 1960
моя жена. Я не знаю, которая из них, и спрашиваю об этом коридорного. Чехов пригласил меня кататься в коляске. И та пошлячка, которая состоит при нем, говорит:
— Ты бы, Антоша, купил Кадиляк.
И я думаю во сне: какая стерва! Ведь знает, что он умрет и машина останется ей.
И поцеловал у Чехова руку. А он у меня. Потом сон перенес меня в Узкое.
23 мая. Болезнь Пастернака. Был у меня вчера Валентин Фер- динандович Асмус; он по три раза в день навещает Пастернака, беседует с его докторами и очень отчетливо доказал мне, что выздоровление Пастернака будет величайшим чудом, что есть всего 10% надежды на то, что он встанет с постели. Гемоглобин ужасен, роэ — тоже. Применить рентген нельзя.