Я весь отравлен снотворными. Писать не могу. Ни одной мысли не могу додумать до конца. Вообще полная деградация личности.

31 мая. Пришла Лида и сказала страшное: «Умер Пастернак». Час с четвертью. Оказывается, мне звонил Асмус.

Хоронят его в четверг 2-го. Стоит прелестная, невероятная погода —жаркая, ровная, — яблони и вишни в цвету. Кажется, никогда еще не было столько бабочек, птиц, пчел, цветов, песен. Я целые дни на балконе: каждый час — чудо, каждый час что-нибудь новое, и он, певец всех этих облаков, деревьев, тропинок (даже в его «Рождестве» изображено Переделкино) — он лежит сейчас — на дрянной раскладушке, глухой и слепой, обокраденный — и мы никогда не услышим его порывистого, взрывчатого баса, не увидим его триумфального… (очень болит голова, не могу писать). Он был создан для триумфов, он расцветал среди восторженных приветствий аудиторий, на эстраде он был счастливейшим человеком, видеть обращенные к нему благодарные горячие глаза молодежи, подхватывающей каждое его слово, было его потребностью — тогда он был добр, находчив, радостен, немного кокетлив — в своей стихии! Когда же его сделали пугалом, изгоем, мрачным преступником — он переродился, стал чуждаться людей — я помню, как уязвило его, что он—первый поэт СССР, не известен никому в той больничной палате, куда положили его, —

И вы не смоете всей вашей черной кровью Поэта праведную кровь.

(Нет, не могу писать, голова болит.)

1960 6 июня. Сейчас был у меня В. Ф. Асмус, который —

единственный из всех профессоров и писателей — произнес речь на могиле Пастернака. Он один из душеприказчиков Пастернака. Жена звонила ему из города, что на его имя все время приходят книги, подарки, благодарственные письма и т. д. Сейчас с запозданием из Англии приехала сестра Пастернака. Асмус встретил ее, когда она говорила в Доме творчества по телефону. Остановилась она у Зинаиды Николаевны. Когда после смерти Пастернака сделали рентгеновский снимок, оказалось, что у него рак легкого, поразивший все легкое, — а Пастернак и не чувствовал. Только 6-го мая он сказал Асмусу: «что-то у меня болит лопатка!» Сейчас самая главная проблема: Ольга Всеволодовна. Я помню, — когда я был у Пастернака последний раз, он показывал мне груды писем, полученных им из-за границы. Письмами был набит весь комод. Где эти письма теперь? Асмус боится, что они у Ольги Всеволодовны — равно как и другие материалы.

8 июня. Сейчас в 7 час. утра по столбу влезли ко мне на балкон Женя и Максим Шостакович. Женя сообщил, что Галя родила нынче ночью мальчика.

Женя: сбегаю-ка я к Нилину, покуда все спят, и срежу у них несколько роз.

Корнелий Зелинский, по наущению которого Московский университет уволил Кому Иванова за его близость к Пастернаку, теперь с некоторым запозданием захотел реабилитироваться. Поэтому он обратился к ректору университета с просьбой:

«Прошу удостоверить, что никакого письменного доноса на В. В. Иванова я не делал».

Ректор удостоверил:

«Никакого письменного доноса на В. В. Иванова К. А. Зелинский не делал».

Копию этой переписки Зелинский прислал Всеволоду Иванову.

Это рассказала мне Тамара Влад. Иванова.

Она же сообщила мне, что Асмуса вызывали в Университет и допрашивали: как смел он назвать Пастернака крупным писателем.

Он ответил:

— Я сам писатель, член Союза Писателей и, полагаю, имею возможность без указки разобраться, кто крупный писатель, кто некрупный.

Последний раз Тамара Вл. видела Пастернака 8 мая. Он шутил, много и оживленно разговаривал с нею, и врачиха Конча- ловская, зная, что у него инфаркт, не велела ему лежать неподвижно и вообще обнаружила полную некомпетентность.

Он давал читать свою пьесу (первые три акта) 1960

Коме — уже в законченном виде. Но, очевидно, этот текст передан Ольге Всеволодовне, так как у Зин. Ник. есть лишь черновики пьесы. (О крепостной артистке, которую ослепили.) Вообще у Ольги Всеволодовны весь архив Пастернака, и неизвестно, что она сделает с ним.

Брат Пастернака и его сын спрашивали его, хочет ли он видеть Ольгу Всеволодовну, и говорили ему, что она в соседней комнате, он отчетливо и резко ответил, что не желает видеться с ней.

16 июня. Когда спросили Штейна (Александра), почему он не был на похоронах Пастернака, он сказал: «Я вообще не участвую в антиправительственных демонстрациях».

26 июня. Сегодня впервые видел своего правнука Андрея. Милая Галя — вполне спокойная матрона с гордостью показала мне и Жене Катаевой его крохотное милое тельце.

13 августа. Я снова в Барвихе. Маршак, Марецкая, Вучетич, Галлахер, Папанин, Соболевы (из ООН).

Вучетич, не получивший Ленинской премии за свои «[Перекуем] Мечи [на] орала», получил вследствие этого два инфаркта. Жалко его. Его речь то и дело прерывается внезапными вскриками, он весь какой-то изломанный. Но храбрится. В лице есть что-то милое, мальчишеское. Вчера я прошелся с ним к озеру. Он успел мне сказать, что ему нравятся картины Александра Герасимова и что он терпеть не может «Похищение Европы» Серова. Сделал здесь несколько скульптурных портретов — Федина, директора Барвихи и др.

Ставит памятник героям Сталинграда.

Марецкая навестила меня, когда я хворал. — Милая, светская, советская. Жалуется, что приходится играть в пьесе Вирты.

Ходит кормить собак Ек. Павл. Пешковой, у которой сгорел дом — и которая уехала по этому случаю с правнуками в Ригу. Характер у Ек. Павл. легкий. Она говорит: «Вот и хорошо, что сгорел дом. Иначе я не побывала бы в Риге».

Маршак весел, бодр, работящ.

Папанин лыс и сед — у него болит колено. Соболевы не выходят к столу. Больна m-me Соболева. Когда она была здорова, я дал им прочитать «Литгазету»: там фельетон только что приехавшего из USA Сосинского «В гостях у миллионера». Сосинский, бывший подчиненный Соболева по секретариату ООН — был в переписке со мною и произвел на меня такое хорошее впечатление, что я рекомендовал его Смирнову в Литгазету. В Литгазете его

1960 встретили как короля. И вот он написал глупейший

и бездарнейший фельетон о миллионере, который пригласил его с женой и сыном в гости, кормил-поил их 3 недели, — и какой он скареда, пошляк, негодяй.

Я прочитал это сочинение и пришел в ужас. Соболев тоже. Теперь оказывается, что «Известия» напали на Сосинского за хамство. И мне неловко перед милым Смирновым — как это я мог рекомендовать ему такого сотрудника.

Сейчас был Коля. Очень умно говорил о полемике Достоевского с Салтыковым: как прав был Достоевский, когда утверждал, что именно Россия скажет миру новое слово.

14 августа. Сегодня в дивную погоду гулял с Маршаком. Сошли к пруду, к нам подсели две дамы: бывшая балерина и замми- нистр просвещения Узбекистана. Он не выносит, если говорит кто-нибудь другой, а не он. Стоило мне заговорить, он перебивал меня — и в сотый раз говорил об Олейникове, Шварце и, главным образом, о себе.

Маршак работает до изнеможения — целые дни. С утра пишет воспоминания о своем брате Ильине, вечером правит корректуру своего четвертого тома. Ему помогают его сестра Елена Ильина и Петровых, милая поэтесса. Петровых рассказывает о неблагополучии со сборником Ахматовой, который должен выйти в Госли- те. Редакция выбросила лучшие стихи — и принудительно печатает ее «сугубо советские» строки, написанные ею в Сталинскую эпоху, когда ее сын Лева был в ссылке (или на каторге).

Маршак рассказывает опять, как («неизвестно за что») ненавидели его Бианки и Житков. Сейчас он бьется с корректором Гослита и достиг того, что ему разрешили печатать не черт, а чорт. Я вожусь с «Гимназией» и вижу свою плачевную бездарность: бессонницы и старчество.

15-ое издание «От двух до пяти» уже сдано в производство. Как бы мне хотелось еще поработать над этой книгой! Но нужно писать Чехова, нужно перестраивать «Мастерство перевода». Опять здесь в санатории мне попался Walt Whitman и очаровал, как в дни юности, — особенно «Crossing Brooklyn Ferry»[58], где он говорит о себе из могилы.

И нельзя себе представить того ужаса и того восторга — с которым я прочитал книгу[ D. Salinger’a «The Catcher in the Rye»[59] о мальчишке 16 лет, ненавидящем пошлость и утопающем в пошлости — его автобиография. «Неприятие здешнего ми- 1960

ра», сказали бы полвека назад. И как написано!! Вся сложность его души, все противоборствующие желания — раздирающие его душу — нежность и грубость сразу.

21 августа. Сегодня в мертвый час я услышал страшный шум. Вызываю няню: что за безобразие! Прислушиваюсь: Маршак. Приехал фургон радио записывать его — к 1-му сентября. Так как он глуховат — он не слышит своей записи и просил пустить ее на полную мощность. Попросили и меня прочитать что-нибудь. Я прочитал кусок из «Серебряного герба». Нужно было заключить передачу. Маршак сказал: Вот вы прослушали отрывок из чудесной повести Корнея Ивановича. Мы с ним два товарища, два друга и т. д.

Через минуту его взяло раздумье. Он дал другой вариант, где тоже были «два друга» и проч.

Но раскаялся. И дал третий, где не было ни «друга», ни «товарища».

Сегодня Маршак сочинил стихи о Белке и Стрелке — двух собаках, побывавших в космическом пространстве — с очень забавной концовкой. Конечно, не воспользовался рифмой «белка» — «стрелка» и даже высмеял тех, кто будет пользоваться этой рифмой. «Это я против таких рифмачей, как Михалков».

1960 6 сентября. Говорят: он сегодня уезжает. Я про

вел с ним два вечера — как в древности, и это очень взволновало меня. Хотя эти два вечера он мог говорить только о себе — рассказывать о своих успехах, своих горестях; хотя он не только читал свои стихи, но и меня просил читать ему вслух его стихи, которые он знает наизусть — все же было что-то патетическое в том, что мы, два старика у края могилы, снова, как в молодости, зачитываем друг друга стихами… Был у него проф. Донини — он подарил ему «Мистера Твистера», по которому Донини когда-то изучал русский язык.

Я взял эти стихи — они сильно испорчены автором по сравнению с первопечатным текстом. Тут же лежала «Почта», опять- таки испорченный текст.

Говорил он, как новое, все свои старые «находки»: что Лермонтов и Пушкин люди чести, а Лев Толстой и Достоевский — люди совести; что у Пушкина нет ошибок, нет провалов.

Иные его определения чудесны:

«Короленко это “хорошая польская писательница”».

«Есть среди медицинских сестер — сестры родные и сестры двоюродные».

«И почему это Данте переводили поэты, у которых в фамилии есть звук “мин”: “Мин”, “Минаев”, Чюмина. Да и Мих. Лозинский тоже “мин”».

Вместе со мной за столом сидит Ал. Ник. Крушинин, 77-летний старик. Очень интересная фигура. Во время завтраков, обедов и ужинов он приветствует каждое блюдо: «А, зеленые щи!» «А, кабачки!» «А, вареники». Абсолютно изолирован от всякой культуры. Когда я упомянул Пушкина, он сказал: «Этот бабник». Больше ему ничего не известно о Пушкине. Работал он когда-то на заводе «Жигулевское пиво» — потом очутился почему-то в Иркутске, — «почему, не помню, память ослабела». Из всех своих подвигов помнит один: как он вместе с двумя другими рабочими решил поднести Ленину окорок ветчины — в голодные годы. «Мы пришли в Кремль, Ленин стал расспрашивать нас: каковы настроения в рабочей среде, о том, о сем, а мы кладем ему на стол окорок. Он позвонил. Вошел секретарь. «Отдайте это в детский дом. “И чтобы вы таких гадостей больше не делали”. — Разнес нас как следует, прямо сказать: изругал».

Есть здесь бывший советский посол, прослуживший семь лет в Финляндии. Он рассказывает об Юрии Репине, что этот безумец в конце жизни ходил по Гельсинки зимою босиком, небритый, лохматый, нищий. Приходил в посольство, предлагая купить у него репинские рисунки (чаще всего поддел- 1960

ки). Посол молод, производит впечатление студента. С ним жена в очках.

11 сентября. Вчера весь вечер сидел у меня Дм. Вас. Павлов, министр торговли. Он написал книжку «Ленинград в блокаде» — и теперь расширяет ее, готовит новое издание. Читал отрывки — спрашивал советов.

Говорит:

— У меня уже та заслуга, что я впервые назвал в своей книге таких расстрелянных людей, как Попков.

И рассказал, как приходилось ему спасать во время террора разных людей, прикосновенных к Попкову. Один директор кондитерской фабрики был арестован только за то, что Попков приходил к нему на фабрику принимать душ.

Павлов защитил директора, но все же его уволили и исключили из партии.

Во время обеда я без всякой причины, ни с того ни с сего подумал о Панферове. Подходит Павлов и говорит: «Панферов умер!»

22 сентября. Я в Переделкине.

3 октября. Был у меня вчера исландский писатель Haldor Kil- jan Laxness. Высоколобый, тяжеловесный, большой скандинав. Нам ни на минуту не довелось остаться наедине. Сначала мы всей компанией пили чай — часа два — за столом внизу, потом пришел Федин и завладел беседой. Я чуть не сделал страшный гафф. Лакс- несса сопровождала дама, приятная во всех отношениях. В. С. Морозова. Я сказал Лакснессу, что его «Independent People» — «Самостоятельные люди» переведены превосходно, а вот «Салка Валка» деревянно. И вдруг оказалось, что Морозова и перевела «Салку Валку»!!! «Самостоятельные люди» — чудесный мужицкий роман, и когда читаешь его, кажется, что автор ничего не знает, кроме исландских ущелий, туманов, болот, мужиков. Над ним очень низкое небо и вокруг очень тесная окрестность. А на самом деле автор — человек всемирный, планетарный. Жил и в Испании, и в Америке, и в Швейцарии, а сейчас собирается в Рим. Он закончил роман «Земля обетованная» — об американских мормонах, которые родом исландцы.

У него две дочери. Он провел с ними год в Швейцарии.

[10 октября]. Было это, кажется, 5-го октября. Погода прелестная, сухая. Ко мне в гости приехала 589 школа 5-й класс и 2-й класс.

1960 У меня болела голова, я лежал в тоске — и вдруг столь

ко чудесных—веселых, неугомонныхдетей. Я провел с ними 4 часа и выздоровел. Даже усталости не чувствовал ни малейшей. Они собирали ветки для костра, бегали наперегонки, наполнили весь наш лес гомоном, смехом, перекличками — и мне кажется, я никогда ни в одну женщину не был так влюблен, как в этих ясноглазых друзей. Во всех сразу. Насколько они лучше наших переделкинских (мещанских) детей. В библиотеке я много читал им своего — они внимательнейше слушали. Потом бегали по скамьям, показывали физкультурные номера, взлезали на деревья, девчонки не хуже мальчишек. Мне даже учителя их понравились—особенно биолог Зарема Марковна — очень счастлива она своим общением с детьми — чувствуется: без них она не могла бы прожить. На следующий день у меня был Вадим Андреев с женой Ольгой Викторовной. Очень красивый, уверенный, написал роман о французском resistance⁶⁰. Его уже не пускают ни в USA, ни во Францию, где он прожил всю жизнь. Вместе с ними приехал Чуваков (специалист по Андрееву) — и француженка, забыл ее фамилию, которая пишет о Л. Андрееве диссертацию.