Юбилей Маршака отложили на второе декабря.

1957 В пять часов пришел Назым Хикмет. Очень уч

тивый, внимательный, сдержанный, — похвалил библиотеку, посоветовал покрасить одну стену зеленой краской, другую желтой — пил с нами чай.

Сегодня юбилей Маршака. Я должен выступить — так хотел Твардовский и так хочет Маршак. Вчера я почувствовал, что и Алянский и Конашевич уверены, будто я участвую в чествовании Маршака из тактических соображений, неискренне. Почему-то они не хотят поверить, что, несмотря на все колоссальные недостатки Маршака, я люблю его талант, люблю его любовь к поэзии, его юмор, то, что он сделал для детей, — и совершенно отрешаюсь от тех каверз, кои он устраивал мне. Он насквозь литератор. Ничего другого, кроме литератора, в нем нет. Но ведь это же очень много.

На днях были у меня Казакевич и Алигер. Алигер, замученная свалившейся на нее катастрофой, понемногу выползает из-под бессонниц и слез. Теперь она (и Казакевич) ударились в смех и без конца говорят смешное, от которого кошки скребут: изыскивают, например, слова, из которых можно сделать имена и фамилии. Пров Акатор, Циля На, Геня Рал, Витя Мин, Злата Уст, Элек Тричка. Я хотел было предложить им Оскар Блять, но постеснялся. Сина Гоголь, Голгофман, Арон Гутанг.

3 декабря. Твардовский подвел меня ужаснейшим образом. Он упросил меня сделать содоклад о Маршаке на 20—25 минут. Я возился с этим содокладом 2 недели, изучал Бернса, Блэйка, сонеты Шекспира, — и вдруг у Твардовского начался запой — он даже не пришел на юбилей (который состоялся вчера) — и возглавил все дело Сурков, который сказал мне, что может предоставить мне не больше 8 минут. Я скомкал свою речь на чествовании Маршака самым отвратительным образом, убежал как оплеванный — с ощущением полного провала. А сегодня мне звонили Паперный, Алигер и сам Маршак — и говорили, что речь моя была блистательна. Мне же больше всего понравился На- зым Хикмет, который явился на секунду как солнечный луч — и сказал 10 талантливых слов.

Один молодой человек вверил раввину 300 рублей — 1957

и не взял у него расписки. Раввин созвал соседей. «Вот смотрите: молодой человек дал мне на сохранение 300 рублей. Будьте свидетелями». Но когда молодой человек пришел за своими деньгами — раввин отперся. «Никаких денег ты мне не давал». Позвали соседей. «Вы видали, как он давал мне деньги?» — спросил раввин. «Нет, не видали». — «Ступай вон, мерзавец!» — завопил раввин. Молодой человек ушел в страшном горе. Когда он проходил мимо раввинова окна, тот сказал:

Эй, ты. Получай свои 300 рублей.

И отдал деньги.

Зачем же ты, реббе, сделал весь этот тарарам?

А чтобы ты видел, какая сволочь у меня соседи!

Вот таких рассказов у писателей множество. А о чем-ниб. путном — ни звука.

27 декабря 1957. Вот, Корней, милый друг, наступает, быть может, последний год твоей жизни. Будь же хоть в этот последний год ЧЕЛОВЕКОМ. В минувшем году я изменял себе на каждом шагу: заново переводил «Тома Сойера», редактировал Слепцова, писал зачем-то огромную статью о Маршаке, которая так и осталась ненапечатанной, ненужной, дрянной. Отныне у меня две заботы — и только: продолжать свое писание о Чехове и привести в порядок старые статьи. С книгой «Книги и люди» большая докука. Книга эта вновь и вновь подвергается общипыванию со стороны редакции. Приехала Софья Петровна Краснова, моя редакторша, и давай: о Бакунине вы слишком любовно, о Льве Толстом слишком фривольно, Тургенев у вас слишком ущемлен. В издательстве «Советский писатель» моя книжка воспоминаний, которую я хочу озаглавить «Да, это было, было, было». Или просто «Было». Надо бы вспомнить об Ал. Толстом и Короленко — но к черту, буду писать о Чехове — выполняя предсмертный завет Марии Борисовны.

Вчера был на предвыборном собрании писателей: скучно, я ушел. Хотят выбирать меня — тоска! Я буду последний идиот, если соглашусь. Самоубийца. Вчера я слушал доклад Федина, который он писал в Суханове целый месяц. Целый месяц талантливый беллетрист должен был корпеть над докладом, заячье трусливым, где речь идет о секциях, подсекциях, группах, подгруппах и т. д. Я десяти минут не мог пробыть в этой обстановке — выбежал на воздух. Какая чушь! Если считать, что из тысячи слушавших этот доклад каждый написал бы только по странице, — и то вышло бы два романа. Чем больше заседаем, тем хуже мы пишем.

1957 Была Маргарита. Жаловалась на Казакевича.

Когда надо было держать ответ — за «ЛитМоскву» — он симулировал прединфарктное состояние — и все шишки посыпались на нее, на Маргариту.

Читал вчера лекцию о Некрасове — в Некрасовской библиотеке. Средний возраст слушателей 70—75 лет.

декабря. Конашевич прислал великолепную картину для библиотеки: «Чудо-юдо рыба-кит». Хотя я сделал все возможное, чтоб меня не выбрали в Правление Московского отделения Союза Писателей, — меня выбрали — зачем, неизвестно. Сегодня сообщают подробности выборов, — с таким азартом, будто все это и в самом деле имеет отношение к литературе. Из-за растерянности — я пишу сразу несколько вещей и ни одной не доканчиваю. Сейчас «взбрело в башку» писать о Брюсове. Почему, неизвестно.

Вчера, гуляя, встретил Катаева. Жалуется на головные боли; разбирая свои рукописи, он нашел много старья, корреспонден- ций (еще в гимназическую пору он, оказывается, писал корреспонденции в «Маленьком одесском листке»), рассказцы, печатавшиеся в журнале «Весь мир», письма к одной девушке с фронта, все это он хочет собрать в отдельную книгу — и напечатать. С ним необыкновенно крутая перемена: эстет, поклонник Пикассо, отвлеченной живописи, он теперь говорил мне: «нужна же сюжетная картина, картина с содержанием» и т. д.

декабря. Был у милого Федина. Он угнетен, изнурен. Рассказывает, что работа в Союзе Писателей его совершенно замучила. Что он 1 1/2 часа доказывал Фурцевой невозможность для него остаться на посту Председателя Московского Отделения, что он болен, истомлен и т. д.

Ниночка Федина рассказывала мне, что он в последние дни совершенно лишился сна. Я хлопочу о том, чтобы Федин примирился с Маргаритой и Казакевичем.

декабря. Через полчаса Новый Год. Хочет Сурков, чтобы 8-го я говорил о Некрасове (годовщина), а 10-го об Ал. Толстом. А я вожусь с Вал. Брюсовым. С 1-го начинаю работать над Чеховым.

2-ое января. Почты еще не видел. Поздравили меня по телефону Леонов и Маршак, немного позже: Каверин. Были Алигер и Н. Л. Степанов. Степанов сказал Маргарите Осиповне, что Заболоцкий отдал в «Москву» те стихи, которые вначале предназначал для 3-го сборника «ЛитМосквы», — она возмутилась и тем же голосом, каким говорила обо мне, когда ровно год назад я взял у нее Чехова, стала порицать Заболоцкого.

Я начал писать о Брюсове и бросил. Начал об Алексее Толстом и бросил. Начал об Оскаре Уайльде и бросил. Сейчас нужно: Чехов, Чехов, Чехов. Вчера стал изучать его записные книжки.

5 января. Был сейчас Леонов. Сидел больше двух часов. Он сейчас трудится над «Вором». — Не понимаю, что понравилось в «Воре» Горькому. Он очень, очень хвалил. А я перечел его теперь и вот вижу, что мясо во многих местах заменено у него ватой. И вот теперь я вату заменяю мясом. После этого возьмусь за свой новый роман. У меня написано уже около 60%. Задумал я его (и частично написал) уже давно. Потом о Федине: зачем он остается в Союзе? Рассказал пять анекдотов.

января. Понедельник. Вчера много гулял с Леоновым и его женой Татьяной Михайловной. Леонов был талантлив, поэтичен, мил. Вспоминал, как в 1941 году ежедневно бывал у нас — вечерами — во время бомбежки, «отводил душу в вашем уюте». Смотрел библиотеку, она ему очень понравилась.

Вечером были у меня Андроников и Федин. Не застали. Фе- дин оставил книжку о литературе. В книжке очень много хорошего — о переводе «Фауста» (Пастернак), о Зощенке, о языке. Я читал с большим удовольствием.

января. Гулял очень много с Фединым. Он немного отдохнул после конференции — но все же вид у него изможденный. На

1958 столе у него груды писем — он показал мне письмо о

смерти Ремизова, написанное его (Ремизова) ярой поклонницей, которая уверена, что Алексей Мих. был величайшим из русских писателей: «В последнее время у меня была преинтересная переписка с Пастернаком — я так и сказал начальству: не натравливайте меня против Пастернака — я на это не пойду». Видел итальянское издание Б. Л-ча, с его портретом — и заявлением, что книга печатается без его согласия. Красивое издание — «Доктор Живаго». Мы вышли погулять, был снежок, Федин рассказал о том, что уже был проделан опыт с переброской человека на дальнее расстояние при помощи баллистического снаряда. Узнал он об этом в Суханове — когда к одному из отдыхающих явился его зять, красавец-летчик, гениально сложенный юноша, и сообщил о своем близком товарище, что тот взялся корректировать движение ракеты — находясь в ее контейнере. Ракета понеслась, он спрыгнул с парашюта, но от нервного напряжения лишился ног; теперь он в больнице, награжденный всеми дарами правительства — и, кажется, поправляется. Федин видел библиотеку.

В новой своей книге (критических очерков) Федин напечатал статью о Зощенко. Это страшно взволновало Мих. Мих., и он прислал Федину поразительно нежное письмо*.

Во главе Кунцевского Райисполкома стоит Ив. Вас. Казин, который печатно выразил мне благодарность за то, что я подарил детям вверенного ему района библиотеку. Райисполкомом было вынесено решение взять библиотеку на свой кошт с 1-го января. Вот уже январь на исходе, а я продолжаю платить и за отопление, и за уборку библиотеки — сам покупаю книги и т. д.

20 января. Вчера библиотеку посетили: сын академика Капицы (Андрей Петрович), бывший в Антарктике. Он обещал прочитать для наших школьников лекцию о своей поездке туда — и подарить нам фото пингвина. С ним были Тимоша (Надежда Алексеевна Пешкова), ее муж Владимир Федорович, Людмила Толстая, Мария Федоровна Лорие, Раиса Тимофеевна Михайлова (жена министра) и ее дочь Светлана.

Так как все они отнеслись с искренним чувством к библиотеке, я отнесся к ним весело и дружественно и был им рад очень. Библиотека им как будто понравилась. Раиса Тимофеевна тотчас же стала записывать все подробности о ней, исписала несколько страничек. Звонил третьего дня Алянский — Юра Васнецов (художник) прислал для библиотеки картинки. Надо будет сегодня взять их в Детгизе. Но нет столяра, который мог бы сделать рамки.

21 января. Пытался пройти к могиле Марии Бо- 1958

рисовны и не мог — глубочайший снег. Обратно сдуру зашел в Дом творчества. Бонди подарил мне только что вышедшее издание «Евгения Онегина» со своими примечаниями и со своим предисловием. Он так одинок, так обойден признанием, что страстно захотел прочитать мне то, что написано им в этой книжке. Слушал я его все время с огромным удовольствием, но мне так хотелось домой работать. Попутно узнал, что он, великолепный мыслитель, подлинный ученый, весь в долгах, очень нуждается: «ведь я должен посылать 1000 р. сестре ежемесячно».

1-ое февраля. Заболел Пастернак. В пузыре скопилась моча, которую невозможно извлечь. Нужен катетер. Нет сегодня ни у кого шофера: ни у Каверина, ни у Вс. Иванова, ни у меня. Мне позвонила Тамара Влад., я позвонил в ВЦСПС, там по случаю субботы все разошлись. Одно спасение: Коля должен приехать — и я поеду на его машине в ВЦСПС — за врачами. Бедный Борис Леонидович — к нему вернулась прошлогодняя болезнь. Тамара Влад. позвонила в город Лидии Ник. Кавериной: та купит катетер, но где достать врача. Поеду наобум в ВЦСПС.

Был у Пастернака. Ему вспрыснули пантопон. Он спит. Зинаида Николаевна обезумела. Ниоткуда никакой помощи. Просит сосредоточить все свои заботы на том, чтобы написать письмо Правительству о необходимости немедленно отвезти Б. Л-ча в больницу. Лидия Николаевна привезла катетер. Сестра медицинская (Лидия Тимоф.) берется сделать соответствующую операцию. Я вспомнил, что у меня есть знакомый Мих. Фед. Власов (секретарь Микояна), и позвонил ему. Он взялся позвонить в Здравотдел и к Склифосовскому. В это время позвонила жена Казакевича — она советует просто вызвать «скорую помощь» к Склифосовскому. Но «скорая помощь» от Склифосовского за город не выезжает. И вот лежит знаменитый поэт, — и никакой помощи ниоткуда.

В Союзе в прошлом году так и сказали: «Пастернак недостоин, чтобы его клали в Кремлевку». Зин. Ник. говорит: «Пастернак требует, чтобы мы не обращались в Союз».

3 февраля. Был у Пастернака. Он лежит изможденный — но бодрый. Перед ним том Henry James. Встретил меня радушно — «читал и слушал вас по радио — о Чехове, ах — о Некрасове, и вы так много для меня… так много…» — и вдруг схватил мою руку и поцеловал. А в глазах ужас… «Опять на меня надвигается боль — и я думаю, как бы хорошо [умереть]... (Он не сказал этого слова). Ведь я уже сделал [в жизни] все, что хотел. Так бы хорошо».

1958 Все свидание длилось три минуты. Эпштейн ска

зал, что операция не нужна (по крайней мере, сейчас). Главное: нерв позвонка. Завтра приедет невропатолог.

Я пошел к Федину. Федин правит корректуру своей переписки с Горьким (для Зильберштейна). «Как странно читать свои письма (через столько лет)». Вообще, когда ни придешь к Феди- ну, он сидит за письменным столом. Груда писем, корректур, огромное количество заграничных писем, только что полученные книги — все это в немецком порядке расположено вокруг него. Он устало здоровается, но, разговаривая, вдруг вскакивает, начинает сильно жестикулировать, пронзительно глядит на собеседника своими милыми, единственными в мире, выпученными глазами — и с необычайным оживлением, и бархатным баритоном смеется. Мы пошли гулять — он говорил о немцах — сейчас у них в ихнем Союзе Писателей ряд видных литераторов выступают с покаяниями, отмежевываясь от своих либеральных увлечений («мы неверно поняли события в Венгрии»), — словом, происходит то же, что и у нас.

Вчера у Пастернака. Лечат его бестолково. Приезжавшие два профессора (Раппопорт и еще какой-то [сверху вписано: «Лан- да». — Е. Ч.]) сказали Зин. Ник., что, делая ему горчичные ванны, она только усилила его болезнь. («Он мог и умереть от такого лечения».) Клизмы ему тоже противопоказаны. До сих пор не сделаны ни анализы крови, ни анализы мочи. Не приглашена сиделка. Познакомился я у постели Бор. Л-ча с Еленой Ефимовной Та- гер, очень озабоченной его судьбой. Мы сговорились быть с нею в контакте. Сегодня и завтра я буду хлопотать о больнице. О Кремлевке нечего и думать. Ему нужна отдельная палата, а где ее достать, если начальство продолжает гневаться на него.