Хоть этот срок не шутка, Хоть мил еще мне свет, Шагнуть мне как-то жутко За 75 лет.

Юбилей мой удивил меня нежностью и лаской — количеством и качеством приветствий. Поздравляли меня — меня!!! — и Университет, и Институт Горького, и Академия Наук — и «Крокодил», и «Знамя», и «Новый Мир», и «Пушкинский Дом», и сотни детских домов, школ, детских садов, — и я казался себе жуликом, не имеющим права на такую любовь. Конечно, я понимал, что это — похороны, но слишком уж пышные, по 1-му разряду. Все в Союзе Писателей думали, что меня будут чествовать по 3-му разряду (как и подобало), но столпилось столько народу (в Доме Литераторов), пришло столько делегаций, выступали такие люди (Федин, Леонов, Образцов, Всеволод Иванов и т. д.) — что вышли похороны 1-го разряда. В качестве честолюбивого покойника, я был очень счастлив и рад.

Второе событие: орден Ленина и его получение в Кремле — вместе с Никитой Хрущевым.

Милый Ворошилов — я представлял его себе совсем не таким. Оказалось, что он светский человек, очень находчивый, остроумный и по-своему блестящий. Хрущев сказал: «наконец-то я вижу

злодея, из-за которого я терплю столько мук. Мне 1957

приходится так часто читать вас своим внукам». На их приветы я ответил глупой речью, которая сразу показала им, что я идиот.

Третье событие: я был приглашен правительством вместе с писателями, художниками, композиторами — на банкет под открытым небом. Ездил на правительственную дачу — заповедник — слушал речь Хрущева, длившуюся 4 1/2 часа. Затерял тетрадь и ничего не писал в ней.

[Вложен листок со стихами А. Жемчужникова*. — Е. Ч.]:

Все ждал; то опасался, То верой был согрет… Чего ж, гляжу, дождался Я в 75 лет?

Ведь этот срок — не шутка! Хоть мил еще мне свет, Шагнуть мне как-то жутко За 75 лет.

Я силы в распре с веком Прошу не для побед: Остаться б человеком Мне в 75 лет!..

Иль скажут: «Ты — отсталый. Лелея старый бред, Все носишь идеалы Ты в 75 лет.

К тому ж тебе, по справке, Судить совсем не след: Чуть не был ты в отставке Все 75 лет».

Вдруг спросят там наивно: За розгу я иль нет… Мне с новыми противно; Мне — 75 лет.

Три года пережиты; И все пока — поэт,

Хоть с прозвищем: «маститый» Я в 75 лет.

Сложи, старушка муза, Про 75 лет.

3. Устал я жить в надежде На умственный рассвет; Хоть меньше тьмы, чем прежде — За 75 лет*.

18 июня. Часа в два звонок. Вадим Леонидович Андреев. В первый раз я видел его в 1903 году, в детской колясочке. С тех пор прошло всего 54 года. Потом — на даче в Ваммельсуу (1908— 1916), потом в Ленинграде в 1917 — ровно 40 лет назад. В первый раз мне показывала его «дама Шура» — в колясочке, ему было не больше полугода. Сейчас это седоватый, высокий мужчина, с узким лицом, живыми глазами — с печатью благородства, талантливости и — обреченности. Он позвонил мне — из Дома творчества — и через 10 минут был у меня. Мы сели на балконе, и он стал рассказывать мне свою фантастическую жизнь. Анна Ильинична, скупая, тупая, любила одного только Савву, и вскоре по приезде в Париж Вадим оказался буквально на улице. Он хватил лиха, был линотипистом, пробовал пристроиться к литературе, написал несколько книг (в том числе «Воспоминания об отце»), пробыл 25 лет в эмиграции, потом добыл советский паспорт, переехал в США и работает в OOH’e. Я повез его к Ек. П. Пешковой — в Барвиху. По дороге он читал свои стихи — негромкие, но подлинные, чуть-чуть бледноватые — о своем детстве, которое я помню так хорошо. Читает он стихи старинным петербургским напевом, как и его сверстник, Коля Чуковский. Американцы в массе своей ему ненавистны: девочки распутны, мальчишки — кретины. Теперь у девочек мода: мужская рубашка, без штанов или юбки, — «это более неприлично, чем нагота». Рассказывал об Алексее Ремизове — стал в 80 лет писать превосходно, пронзительно, без прежних выкрутас. Юрочка Анненков женился на молоденькой, прислал на какой-то конкурс рассказ (под фамилией Тимирязев) и получил первую премию и т. д. В литературном мире Андреев знает все обо всем — и о Заболоцком, и о Дудинцеве, и о Пастернаке, и о Бунине, и о разных американских писателях. Впечатление произвел он чарующее.

Июнь. С библиотекой происходит какая-то нелепица.

Я обратился к директору московской Межобластной конторы «Лесстройторг» — тов. Филатову Александру Константиновичу. К моему удивлению, голос у него (по крайней мере, по телефону) почти интеллигентный; до сих пор все заправилы деревянных домов говорили со мной так деревянно, словно они не 1957

люди, а тележные колеса, корыта или бочки — без интонаций — мертво.

23 июня. Вчера я собирался идти спать. Приехали Андреевы (Вадим и его жена) — милые обаятельные, благородные люди! Приехали на 10 минут, так что все время было у них посвящено прощанию. Впечатления от родины у них сложные — но они счастливы тем дружеским приемом, который был оказан им всюду.

30 июня. Был у Казакевича. Остроумен, едок по-прежнему. Говорили о Федине — и о его выступлении на пленуме. Федин с огромным сочувствием к «ЛитМоскве» и говорил (мне), что если есть заслуга у руководимого им московского отделения ССП, она заключается в том, что это отделение выпустило два тома «ЛитМосквы». А потом на пленуме вдруг изругал «ЛитМоскву» и сказал, будто он предупреждал Казакевича, увещевал его, но тот не послушался и т. д. Я склонен объяснять это благородством Федина (не думал ли он таким путем отвратить от «ЛитМосквы» более тяжелые удары), но Казакевич говорит, что это не благородство, а животный страх. Тотчас же после того, как Федин произнес эту свою «постыдную» речь — он говорил Зое Никитиной в покаянном порыве: «порву с Союзом», «уйду», «меня заставили» и готов был рыдать. А потом выдумал, будто своим отречением от «ЛитМосквы», Алигер и Казакевича, он тем самым выручал их, спасал — и совесть его успокоилась. «А все дело в том, — говорит Казакевич, — что он стал бездарно писать, потерял талант, растерялся — и захотел выехать на кривой». И рассказал анекдот:

Сумасшедший вообразил себя зерном. Его вылечили. Но проходя мимо курицы, он стал метаться и спрятался. Приятель говорит ему: но ведь ты знаешь, что ты не зерно.

Я-то знаю, но знает ли курица?

Сам-то Федин знает, что «ЛитМосква» хороша, но знает ли это начальство?

Казакевич переводит «Пиноккио»*. С немецкого; перед ним итальянский текст, итальянский словарь.

Работа эта слишком уж легкая! Переводчики-паразиты выбрали себе легчайшую литературную профессию. Но я вставлю перо Алексею Толстому!! Буратино умрет во цвете лет. Испортил Алексей такую сказку.

Показал мне «Сердце друга» в переводе на французский язык и на немецкий язык. Две очень изящные книжки. Насчет третьего сборника говорит:

1957 — Мы возьмем тем, что у нас будут самые луч

шие в художественном отношении вещи. У нас есть дивный Паустовский и чудесный Тендряков — великолепная повесть. Критических статей не дадим. Критика не обязательна в альманахе.

Бодр. Очень умен. Образован. Искренен.

— Не знаю, как я встречусь с Фединым. Не подать руки — глупо.

Мы пошли к больному Каверину. В. А. исхудал, жалуется на головные боли — у него воспаление мозговых оболочек, болезнь с греко-латинским названием. О ней он сочинил стихи, остроумно перечисляя в качестве недугов все те обвинения, которые выдвинула против него литературная критика.

Олечка Казакевич встретила меня приветливо и угостила бананом. На костре у нас она читала:

Блажен, кто посетил сей мир В его минуты роковые.

Странно было слышать эти строки в 9-летних устах.

LIBRARY FOR CHILDREN⁴⁵

23 июля. Кто такой Филатов? Я никогда не видел его. Знаю, что он начальник Межобластной конторы Лесстройторг и что зовут его Александр Константинович. Около недели назад я послал ему письменную просьбу выделить для моей детской библиотеки «финский домик», и он сказал, что даст непременно. Вчера я говорил с ним по телефону, он опять обнадежил меня.

Поверив его обещанию, я сегодня обратился в Литфонд к тов. Ляшкевичу (Дмитрию Ефимовичу) с просьбой продать мне 2000 шт. кирпичу для фундамента. Завтра в Литфонд едет Петр Георгиевич Медведев с моим письмом.

Кажется, я могу предаться мечтам — они накануне реализации. Мне кажется, что к осени у меня за гаражами возникнет просторное здание — не только библиотека, но и читальня, и дом детской книги. Чуть только начнут выводить стены, я обращусь ко всем писателям: к Кассилю, Маршаку, Барто, Михалкову с просьбой прислать в библиотеку свои портреты, чтобы дети видели своих авторов.

Вчера в библиотеку пришла жительница Ташкента 8-ми лет. Она пришла с бабушкой. Бабушка сказала мне, что девочка любит Носова, и, когда я сказал, что знаком с ним, девочка посмотрела на меня с завистью. «Как бы я хотела увидеть 1957

его». Портрет Носова тоже нужен. И портрет Пантелеева.

Завтра надо звонить Болдыреву Ив. Сергеевичу: получил ли он приказ от Филатова?

июля. Василий Прокопыч (дворник Кассиля) и безработный Петр Георгиевич срубили на участке, предназначенном для строительства библиотеки, два дерева, за что и получили 600 рублей (350 и 250), причем сам П. Г. признал, что это много. А Вас. Прокоп. известный рвач — очень талантливая и колоритная личность.

Он хохол из «куркулей». Ему 70 лет — он хромой и скрюченный, но силы непомерной. Валить огромные дерева и выкорчевывать корни — его специальность. Говорит много и складно, а если почует водку или деньги — в рифму. Так и сыплются из него поговорки и остроты.

Чем объяснить враждебность Литфонда к моему делу? Казалось бы, как не помочь писателю, который уже третий год ведет активную просветительную работу среди детей рабочих и колхозников. Но Ляшкевич демонстративно уклоняется от всякой помощи этому делу — и предоставляет мне биться как рыба об лед.

июля. Звонил Филатову. Он обещал сегодня же дать распоряжение на Лесоторговую базу в Одинцово, чтобы мне отпустили домик. Я просто не поверил ушам. Вчера я посылал Петра Георгиевича в Москву, в Литфонд получить у Ляшкевича приказ, чтобы мне за наличный расчет отпустили 2000 кирпичей (на фундамент).

Вчера собирал с детьми хворост для костра. После бури много отломившихся веток.

Сегодня величайшее событие: я послал Клару и П. Г. Медведева в Одинцово на склад за домиками. Когда они приехали, Филатов позвонил при них заведующему, и на складе разрешили приехать завтра — внести деньги и… получить домик. Сам по себе он стоит 20 500, но всякие причиндалы к нему еще 5000 р.

В газете «Советская культура» напечатано, что строить библиотеку мне помогает Литфонд*. Вздор!! Литфонд до сих пор только мешает мне и тормозит мое дело. Рекомендовал мне пройдоху инженера Семена Осиповича, который, проканителив две недели, в конце концов ничего мне не дал. О том, чтобы мне продали кирпич, я тоже должен умолять Христом Богом.

1957 26 июля. Сегодня утром я с Медведевым поехал

на склад — уплатить деньги за дом (взяв с собой 7-летнюю Зиночку, дочь работницы). Иван Серг. Болдырев круто отказал:

— Приказ Филатова до меня еще не дошел. Филатов говорил с главным бухгалтером, а бухгалтер в банке.

Я взбеленился. Но излить своего гнева не мог, т. к. Ив. С. тотчас же вызвали к телефону и он рявкал там не меньше получаса. Это затурканный, раздребежженный человечек — пожалуй, даже симпатичный в своем роде. Участие во мне приняла Елизавета Сампсониевна — замбухгалтер. Она быстро провела через кассу уплаченные ей деньги 20 500 р. — и повела меня по двору склада, где в страшном беспорядке навалены под открытом небом разные бочки, кадки, ящики — в том числе и дома. Увидев стены своей будущей библиотеки, я чуть не запрыгал от радости. Стен очень много — вообще «домик» вдвое больше, чем я ожидал, и сколько еще работы над ним! Нужен фундамент — не две, а пять с половиной тысяч кирпичей, а Литфонд отказал мне даже в двух тысячах. Куда податься, кого умолять? Где достать каменщиков? Как уберечь те части домика, которые свезены ко мне на участок, — от дождей. Вчера, например, всю ночь шел дождь, и сегодня идет. На складе все до одного — взяточники, начиная от привратника, кладовщика.

Сейчас в половине восьмого Медведев, взяв у меня пять тысяч восемьсот рублей, отправился пешком на склад за остальными частями домика.

Вчера Нилин порекомендовал мне обратиться в Секретариат Союза Писателей СССР — с жалобой на Литфонд.

Пошел ужасный злой дождь — не дождь, а потоп, — размоет все дороги — и как Медведев привезет сегодняшнюю порцию домика!? И то, что он привез, мокнет под дождем!

29 июля. Весь «домик» находится у меня на участке. Медведев сложил множество досок, дверей, потолков, стен, плиток для крыши на траве под деревьями — и я так обрадовался этому будущему библиотечному зданию, что дал грузчикам вдвое больше, чем они запросили. Пришли клиенты библиотеки — 10—12-летние дети и с радостью помогли грузчикам разостлать брезент.

Вчера я пошел к Лидину — в чудесном настроении, и вдруг он сообщил мне, что на сегодняшнем заседании Литфонд рассматривает мое «ходатайство» (ходатайство!) о постройке на арендуемом мною участке библиотеки — и намерен мне отказать, т. к. арендатор не имеет права строить что бы то ни было на 1957

арендуемой земле. Оооо!

Что мне делать?

30 июля. Чиновники Литфонда не хотят библиотеки. Им плевать, что вчера библиотека обслужила больше 70 детей. Вчера я привел на свою строительную площадку Леонида Макс. Леонова — он осмотрел мой стройматериал и сказал: «дрянь». Это, конечно, верно; по сравнению с немецкими и финскими домиками наш домик позорно сучковат, кое-какист, сработан с полным неуважением к делу, хамски и наплевательски. Но ведь для того, чтобы не было в России таких бесстыжих и бесчестных работников, я и строю свою библиотеку. Конечно, я пригласил Леонова не для суждения о качестве материала, а для того, чтобы он отстоял мое право на постройку библиотеки. Но он ускользнул, говоря: «я в отпуску; посоветуйтесь с Сурковым. С Сурковым». И ушел.