Худ страшно, вроде Жени. «Мне на все уже наплевать, но я должен сам зарабатывать деньги, не могу привыкнуть к этому унижению».

Я еле держусь на ногах. Даже и не держусь. Сейчас попробую лечь и воскреснуть.

В Переделкино хочу очень. Постараюсь завтра с утра.

23 сентября. Сейчас узнал, что Гулю исключили из Энергетического института. Коля убит. Марина страдает. А он? Неизвестно, загадочно.

18-го августа Женя раздробил себе плечевую кость взрывчаткой, которая предназначалась им для ос. Одна из величайших мук моей жизни — тот вечер, когда я его, обескровленного, с торчащей наружу костью, с висящими жилами вез к Склифосовскому, с милой Валерией Осиповной — вез в машине к Склифосовскому. Он был мужествен, не стонал и просил у меня прощения — «прости меня, дед» — а я был уверен, что ему ампутируют руку. Взрыв был так силен, что, попади он в глаза, Женя навеки ослеп бы.

Вожусь со Слепцовым, с Репиным, с «От двух до пяти», с воспоминаниями о девятьсот пятом годе. Но изо всех работ меня по- настоящему занимает только «От 2 до 5», хотя у меня нет уверенности, что новое, исправленное мною издание выйдет при моей жизни. Но тянет, как водка — пьяницу.

Сегодня наконец Детгиз решил окончательно ввести в мой Сборник — «Крокодила», которого я сильно поурезал.

14 октября. Были у меня дня три назад Котов, Бонецкий, Еремин. Котов предложил издать мое «Избранное» в 4-х томах.

Анна Ахматова приехала в Москву хлопотать о Леве, который болен. Сказала Лиде: «Меня опять выругали — но на букву О». Оказалось, что в Большой Энциклопедии есть «О Журналах „Ленинград” и „Звезда”» — текст постановления.

Сегодня Тагер и Коля вспоминали Стенича — какой был блистательно умный, находчивый, влюбленный в литературу большой человек.

Открылся Дом творчества. Здесь Мих. Ал. Лифшиц, Фиш, Калашникова, Вильмонт. Познакомился с Мих. Ал. Лифшицем и с его женой. Милые люди, очень образованные, приветливые. Она работает «в системе» Академии Художеств. Очень забавно рассказывает об Александре Герасимове, «Президенте Академии Художеств». Все речи и статьи ему пишут сотрудники. 1955

Сам он не способен ни строки написать. И вот однажды он «произносит» какую-то из своих речей — и вдруг, с размаху прочитав несколько строк, восклицает:

— Нет. Я с этим не согласен!

Показывали мне швейцарское издание трехтомной «Истории итальянской живописи»: великолепные репродукции, и я снова убедился, как сильно действует на меня живопись — Чимабуэ, Джотто — до слез.

октября. Были у меня Алянский и Конашевич с рисунками к «Бибигону». Обложка ужасная — в виде картины — (не графика, а живопись), старательная, дамская, в духе Елизаветы Бем. Много промахов, одежда у Бибигона какая-то гуцульская, есть, конечно, прелестные увражики (сцена с индюком, спуск на парашюте), но их мало, рисунок часто вялый и шаблонный. Старчество. Старчество.

Вчера абонировался в Ленинской библиотеке. Заказал книг 15. Дадут ли?

Пьяный Катаев. Встретились в конторе у телефона.

Он: Останьтесь со мной. Поговорите! Я сейчас впервые читаю Глеба Успенского. Оказывается: какой чудесный писатель! Вот никогда не думал».

Я: А Слепцов! Не правда ли, замечателен?

Он: Какой Слепцов? Никогда не слыхал.

Свой роман он, по его словам, будет печатать в «Юности».

октября. Коля уехал в Финляндию, где провел все свое детство. В Хельсинки мы ездили с ним и с Марией Борисовной в 1914 году до войны (или в 1913). Там он зазевался на улице, и на него наехал экипаж. Мы в ужасе отвезли его к хирургу, думали: он повредил ногу! Хирург (финн) с омерзением оглядел ногу русского мальчика, даже ушиба не было, к его огорчению, и Коля от всех потрясений мгновенно уснул. Чтобы развлечь его дорогой в поезде, я рассказывал ему сказку о Крокодиле: «Жил да был Крокодил» под стук поезда. Импровизация была длинная, и там был «Доктор Айболит» — в качестве одного из действующих лиц; только назывался он тогда: «Ойболит». Я ввел туда этого доктора, чтоб смягчить тяжелое впечатление, оставшееся у Коли от финского хирурга.

Жене через два дня снимут повязку. Он старательно занимается со мною английским — читаем Стивенсона «Mr. Hyde and Mr. Jekyl». По истории с ним занимается Тагер Ел. Мих.*

Завтра 8 месяцев со времени кончины Марии Борисовны.

1955 Все это время я вел себя, как шалопай и бездель

ник, и мне все еще страшно раскрыть те ящики, где хранятся ее письма ко мне. Вдруг пропал мой дневник — самый подробный — за 1920 год. В нем было много о Горьком и о Маяковском. Теперь пришел ко мне Перцов, который хотел бы ввести в свою книгу отрывок из моего дневника, мы перерыли все — не нашли. Что это значит, не знаю.

У Елены Михайловны — женщины неглупой и талантливой — есть несносная манера поддакивать. Что бы ей ни сказали, она вслед за этим тотчас повторяет сказанное собеседником, немного варьируя его фразеологию, и при этом присовокупляет поговорки, иллюстрирующие всю реплику: «Не было ни гроша, да вдруг алтын», «Куда рак с клешней, туда и конь с копытом» и т. д.

Здесь в Доме творчества отдыхает Наталья Александровна Коган, вдова небезызвестного критика. Когда я приезжал в 1921 г. с Блоком в Москву, она встретила нас на вокзале беременная и каждому давала понять, что она беременна от Блока. И в честь Ал. А-ча назвала своего сына — Саша.

— Но вот беда, — язвит Евг. Калашникова, — сын-то как две капли воды похож на ее законного мужа. Вылитый Коган!! Бывают же такие неловкие положения: женщина стыдится, что сын у нее не внебрачный.

8 ноября. Здесь, в Доме творчества, оказался Мих. Ал. Лиф- шиц, автор знаменитой статьи о Шагинян*. Хотя официально он объявлен клеветником и бандитом, стремящимся со злостною целью унизить видного советского писателя, все относятся к нему с огромным уважением и смотрят на него снизу вверх. Он молчаливый, внушительный, высокий, моложавый — с очень милой женой Лидией Яковлевной, сидит в самом далеком углу столовой, и все же к нему подходили чокаться, и он принимал благосклонно знаки всеобщего уважения.

Фрида Вигдорова работает над второй частью своего «Кара- банова»* — усердно, с утра до вечера. На праздниках была у нее в гостях Саша, которую я взял к себе ночевать. Очень яркая девочка, с черными, невероятно доверчивыми и пытливыми глазами, лет 14-ти, изучает английский язык и уже перевела английскую детскую «балладу» Where are you going to, my pretty maid?1

Куприна дала мне почитать свои воспоминания о Куприне. Много интересного, — ценные факты, — но в них нет Куприна — этого большого человека, лирика, поэта, которого изжевала, развратила, загадила его страшная, гнилая эпоха. Он 1955

выходит у нее паинькой, между тем он был и нигилист, и циник, и трактирная душа, и даже хулиган, — у нее же он всегда на стороне добра и высокой морали.

Вчера был у меня Алянский. Привез в Москву от Конашевича окончательные рисунки к «Бибигону». Я почти ничего не пишу, занимаюсь с Женей английским языком. Нужно поехать в город к врачам — да жаль уезжать из милого Переделкина.

13 декабря 1955 г., вторник. Вчера сдал наконец в «Дом детской книги» новое, 11-ое издание своей книжки «От двух до пяти». Редактор Иван Андреевич Давыдов, седенький приятный человечек, обещал прочитать эту книгу к 16-му — то есть к пятнице. Я буду рад, если ее немедленно отправят в печать — это избавит меня от нее. Мне хотелось работать над Чеховым, над Блоком, над Буниным, над Слепцовым — а тянуло к этой незаконной книжонке, как, судя по романам, тянет от жены к любовнице.

На прошлой неделе выступал с чтением о Блоке. В зале Чайковского было пышное чествование. Федин металлическим голосом, как Саваоф на Синае, очень веско и многозначительно произнес вступительное слово. Потом началась свистопляска. Антокольский с мнимой энергией прокричал свой безнадежно пустопорожний доклад, так и начал с крика, словно возражая кому-то, предлагая публике протухшую, казенную концепцию («Блок — реалист! Блок — любитель революций!») — прогудел как в бочку и уселся. Я сидел рядом с Твардовским, который сказал: кричит, словно с самолета. Твардовский приготовил слово о Блоке, но, прослушав, как корчится и шаманствует Кирсанов, как лопочет что-то казенное Сергей Городецкий, отказался от слова. Федин предоставил мне слово уже тогда, когда вся публика ужасно устала, — и все же мое выступление — единственное — дошло ей до сердца (так сказали мне тогда же Федин, Твардовский, Казакевич), а между тем и это было выступление, тоже недостаточно осердеченное.

Готовя это выступление, я прочитал свою старую книжку о Блоке и с грустью увидел, что она вся обокрадена, ощипана, разграблена нынешними блоковедами, и раньше всего — «Володей Орловым». Когда я писал эту книжку, в ней было ново каждое слово, каждая мысль была моим изобретением. Но т. к. книжку мою запретили, изобретениями моими воспользовались ловкачи, прощелыги — и теперь мой приоритет совершенно забыт.

1955 То же и с книжкой «От двух до пяти». Покуда

она была под запретом, ее мысли разворовали психолог Запорожец, психолог Швачкин, филолог Гвоздев и др.

Между тем я умею писать только изобретая, только высказывая мысли, которые никем не высказывались. Остальное совсем не занимает меня. Излагать чужое я не мог бы.

Женя вторично сломал себе руку (на «Гамлете»). Опять гипс на целый месяц.

С Гулей очень плохо. Институт изгнал его — навсегда, — и он угодил в солдаты. Его уже угнали куда-то.

декабря. Вчера вечером были у меня Ваня Халтурин и Вера Вас. Смирнова (у которых нынче летом утонул замечательный сын) — и Берестов. Мне очень хотелось отвлечь Халтурина и Смирнову от гнетущей тоски, а также познакомить их с поэзией Берестова, которая снова — после долгого охлаждения — стала для меня обаятельной.

Он в последнее время многое в своих старых стихах изменил — к лучшему.

Женя кормит ошалелых от холода воробьев. Сначала кормил троих — но, очевидно, существует «Воробьиная газета» — сейчас их прилетает к нему до 70.

Валя Берестов похож на юного Шостаковича — даже цветом волос и прической — и та же душевная тональность.

Надо бы мне браться за Слепцова, за Блока, но я вдруг увлекся опять «Бибигоном». Хочется ввести в него Цинцинеллу, — но как?

Я получил письмо от своей любимой писательницы Веры Пановой.

декабря 55. Как сильно переделывает Берестов свои стихи! «Срочный разговор» он на моей памяти переделывал раз шесть — и вот вчера прочитал в новой редакции.

Сутугина-Кюнер из Сенгилея просила меня достать для нее лекарство Theophedrin. Я достал. Набил ящик сахаром, конфетами, положил туда лекарство — но послать невозможно: почта в Одинцове закрыта, а в Баковке очередь человек 60. Женя в лютый мороз взялся отправить эту посылку, потерял часов пять- шесть, теперь лежит; боюсь, не простудился ли. Сегодня с ним большой разговор о книгах: он терпеть не может Диккенса — и не понимает, как можно любить Достоевского. Больше всего он любит «Мертвые души» и… «Двенадцать стульев».

У меня вялость мозга — катастрофическая. Думаю, что мне уже ничего никогда не написать.

Корплю над страницами и ничего не могу вы- 1955

жать из своего склерозного мозга.

Завтра в Дом детской книги.

Читаю Конан Дойла — его последние рассказы о Шерлоке — как плоско и тупо. Тагер пишет своего «Ваську Буслаева» — и как я ни стараюсь питать к ней симпатии, никак не могу — хотя она как будто и не плохой человек, но — какой напористый, цепкий и хваткий!

Была у меня сегодня Тамара Владимировна, жена Всеволода. Оказывается, что опера, состряпанная Кабалевским из «Бронепоезда», — оказалась прегнусной халтурой и, должно быть, не имела никакого успеха.

2 января. Провожу мои дни в оцепенении. Ничего не делаю, все валится из рук. Если мне 74 года, если завтра смерть, о чем же хлопотать, чего хотеть. Одиночество мое полное: вчера, в день Нового года, не пришло ни одного человека: я просидел небритый в комнате Марии Борисовны — и читал попеременно (просто потому, что книги лежали рядом) «Подросток» Достоевского и дурацкие бездарные приключения Шерлока, написанные Холмсом в конце жизни.

31 декабря с Женей случилась обычная история: он взял без моего разрешения «Победу» — был настигнут Орудом, пытался скрыться бегством, Оруды гнались за ним, настигли его на даче Перцова, арестовали машину, он целый день выручал ее, и я увидел, что я так же гожусь в воспитатели, как, например, в землекопы. Главная беда — равнодушие, обмотавшее меня, как паутиной. Когда прибежал ко мне Перцов и рассказал историю с Женей, и я пошел в сарай, где приютилась «Победа», и увидел, что он пуст, я должен был симулировать волнение, так мне было все равно.

Сейчас мои литературные дела обстоят так. «Бибигон» уже в производстве. Скоро выйдет в свет — укороченный, оскопленный. Уже после того, как он ушел в производство, я присочинил к нему ряд новых эпизодов, снова ввел Цинцинеллу и предложил издательству издать «Бибигона» в окончательном виде. Оказалось, это — невозможно. То есть возможно, но… нужно делать новый макет, нужно ехать в Ленинград к Конашевичу, чтобы он сделал новые рисунки, нужно задержать мой сборник, куда тоже войдет «Бибигон». Я махнул рукой — и оставил худшую редакцию сказки.

Книга «От 2 до 5» принята к изданию Домом детской книги. Я дал туда главу о сказке — с последней подглавкой о Васьковском. По разным намекам я понял, что эта подглавка не пройдет — в ней слишком много резкой (и справедливой) полемики. Сейчас я переделал эту главу — к худшему. Авось пройдет.

В тех поправках, которые Елена Мих. вносит в 1956

переводы Конан Дойла, нет ни артистизма, ни находчивости.

21 февраля. Сплю третью ночь с нембуталом — годовщина смерти Марии Борисовны. И нужно же так случиться, чтобы именно на этот день была назначена операция Жени. За все это время, начиная с августа, у Жени не заживает рука — кости не срастаются, я показывал его многим хирургам, возил к самому Приорову в Травмотологический институт. Бургман повел Женю к хирургу Еланскому Николаю Николаевичу, огромному мужчине («самому большому изо всех маленьких хирургов» — как выразился Бургман) — и тот, посмотрев на Женину руку, определил: немедленно делать операцию, вбить в кости гвоздь, для чего и положил его в больницу. Операция мучительная: будут делать под наркозом — и потом будет долго болеть, да и поможет ли? Что делать? С кем посоветоваться? Я боюсь всяких гвоздей.