Ночь на 20 апреля. Вышли четыре тома Герцена. На первых трех начертаны смешные слова, будто заместителем гл. редактора является… Еголин. Этот паразит замарал своей фамилией Чехова, Ушинского, Некрасова — и покушался замарать Герцена. Но в четвертом томе его имени нет (гл. редактор Козьмин). Уверен, что Еголина сняли не потому, что убедились в его круглом невежестве, а потому что он изобличен в блудодействе.

1955 Павленко вмешался: «ему достаточно Знак Почета».

Тогда Сталин сказал: «Ну, если не Ленина, дадим ему орден Красного знамени». Тамара Влад. утверждает, что в Союзе Писателей сплоченная группа руководителей (Симонов, Сурков и др.) все время запугивали власть, указывая на мнимую контрреволюционность целого ряда писателей.

Мне это показалось фантастикой. Но в тот же день я получил подтверждение этого преступления литературной верхушки. Пришел к Коле Э. Казакевич и без всякого побуждения с моей стороны стал говорить об этом. Казакевич утверждает, что Сурков держится главным образом тем, что при всякой возможности указывает на антисоветскую (будто бы) линию таких писателей, как Казакевич, Н. Чуковский, Гроссман, Всев. Иванов и др.

С Казакевичем я впервые познакомился только вчера. Из него так и брызжет талант. Речь его необычайно энергична. Он составил очень забавную табель о рангах для писателей — или, как он говорит, «шкалу» — состоящую, кажется, из 84 (или 76) номеров, начиная от «величайший», «гениальный» и кончая «классовый враг». Тут есть и «справедливо забытый», и «несправедливо забытый», и «небезызвестный», и «интересный», и «выдающийся», и «видный», и «крупный», и «крупнейший», и как качественное определение — «детский». Он говорил, что, если разработать эту шкалу, она сильно помогла бы, скажем, работникам Литфонда.

— Предположим, — сказал он, — я, Казакевич, прошу пособия 5000 рублей. Рудянский глядит в «шкалу» и видит: «Казакевич — интересный писатель» и отвечает: я могу дать вам только 2 тысячи.

У него это гораздо смешнее и тоньше. Я передаю смысл его речи, но вся ее сила — в деталях.

Корректура Уитмена для «Огонька», корректура Авдотьи, корректура Слепцова — все это сгрудилось, и я не могу закончить срочной статьи о Уитмене для Гослита.

Казакевич советует читать «Эстетику» Гегеля, очень восхищается ею, кроме того, какой-то книгой об атомной бомбе. Общий тон его речей о литературе — насмешливый. Из писателей он очень любит Твардовского, с которым недавно пил. Твардовский читал ему продолжение «За далью даль» — две новых части, причем одна — о 37 годе.

От Оксмана письмо. Сообщает адрес Елены Мих. Тагер, вдовы поэта Маслова. Мы с Колей послали ей письмо с обещанием оказать ей посильную помощь. Коля выразил горячее желание помочь ей деньгами и хлопотами. Дня два назад вышло наконец в виде книги его «Балтийское небо» (издание Воениздата). «Советский писатель» печатает 75 тысяч того же романа, есть уже верстка.

10 мая. Был у меня сейчас Ираклий, недавно воротившийся из Вены. Он пересказал ходячие остроты о деле Александрова – Еголина.

«Философский ансамбль ласки и пляски им. Александрова».

«Александров доказал единство формы и содержания: когда ему нравились формы, он брал их на содержание».

Еголин любил «еголеньких» женщин.

Еголина давно уже называют: «под хреном» (опуская слово: «поросенок»). У него действительно наружность свиненка. Андроников полон венских впечатлений. Чудесно усвоил интонацию тамошней речи.

Гуляя с Ираклием, встретили Пастернака. У него испепеленный вид — после целодневной и многодневной работы. Он закончил вчерне роман — и видно, что роман довел его до изнеможения. Как долго сохранял Пастернак юношеский, студенческий вид, а теперь это седой старичок — как бы присыпанный пеплом. «Роман выходит банальный, плохой — да, да, — но надо же кончить» и т. д. Я спросил его о книге стихов. «Вот кончу роман — и примусь за составление своего однотомника. Как хотелось бы все переделать, — например, в цикле “Сестра моя жизнь” хорошо только заглавие» и т. д. Усталый, но творческое, духовное кипение во всем его облике.

14 мая, пятница. Был сейчас у Федина по поводу могилы М. Б. Нужно ставить памятник. Он научил меня обратиться на Новодевичьем в мастерскую к т. Белову и т. д.

21 июня. 4 месяца, как скончалась М. Б. Утром сегодня хоронили Марию Потаповну Сыромятникову, мать Зинаиды Кашири- ной и Тамары Ивановой. За гробом шли Всеволод Иванов, Людмила Толстая, Пастернак, Тимоша, бывшая Паустовская, Нина Федина, Дубинский и множество других. Отпевали в церкви. Катерина Павловна Пешкова пригласила меня к себе «непременно и возможно скорее». Марфа с детьми уехала к мужу. После похорон поехали с Лидой в садоводство — купили цветов, украсили могилу М. Б.

Женя сегодня сдал последний экзамен по истории (четверка).

30 июня. Сколько встреч и событий, а записывать не хочется. Встречаюсь с Кавериным, Пастернаком, Андрониковым, Перцо- 1955 вым — мы много разговариваем — и все поглощается

мной без аппетита.

Ахматова приехала ко мне в тот самый день, когда в СССР прилетел Неру. Так как Можайское шоссе было заполнено встречавшим его народом, всякое движение в сторону Переделкина было прекращено. Перед нами встала стена мильтонов, повторявшая одно слово: назад. Между тем в машине сидит очень усталая, истомленная Ахматова, которую мне так хочется вывезти из духоты на природу. В отчаянии мы двинулись на Воробьевы горы. Там милиционер-резонер:

— Дальше проезда нет. Возвращайтесь в город. И напрасно вы сердитесь. Всем это мероприятие нравится.

«Мероприятием» называл он встречу Неру.

(И не он один: вскоре в Москве всякие манифестации в честь Неру стали называться «неруприятиями».)

Ахматова была как всегда очень проста, добродушна и в то же время королевственна. Вскоре я понял, что приехала она не ради свежего воздуха, а исключительно из-за своей поэмы. Очевидно, в ее трагической, мучительной жизни поэма — единственный просвет, единственная иллюзия счастья. Она приехала — говорить о поэме, услышать похвалу поэме, временно пожить своей поэмой. Ей отвратительно думать, что содержание поэмы ускользает от многих читателей, она стоит за то, что поэма совершенно понятна, хотя для большинства она — тарабарщина. Ахматова делит весь мир на две неравные части: на тех, кто понимает поэму, и тех, кто не понимает ее.

3 июля. Вчера в «Правде» статья Тарасенкова о «Балтийском небе». Я получил газету вечером и, сидя у телевизора, перебирал почту, вдруг вижу: «Николай Чуковский». Кликнул: Коля! Он так взволновался, что потом (по словам Марины) не мог заснуть.

Женя неделю назад кончил школу. Обидевшись на Марину, он ушел из дому, неизвестно где пропадал три дня, грубиянил Лиде, шалаберничал, но потом, по совету Клары, решил поступить в Институт кинематографии — и теперь с головою ушел в фото: ему нужно изготовить к четвергу жанр, пейзаж, портрет — шедевры фотоискусства.

17 июля. Был у Каверина. Лидия Николаевна показала мне письмо от жены Зощенко. Письмо страшное. «В последний свой приезд в Сестрорецк он прямо говорил, что, кажется, его наконец уморят, что он не рассчитывает пережить этот год. Особенно потрясло Михаила Михайловича сообщение ленинградского “начальства”, что будто бы его вообще запретили печа- 1955

тать, независимо от качества работы… По правде сказать, я отказываюсь в это поверить, но М. М. утверждает, что именно так ему было сказано в Ленинградском союзе. Он считает, что его лишают профессии, лишают возможности работать, и этого ему не пережить… Выглядит он просто страшно… по утрам страшно опухают ноги» и т. д. Прочтя это письмо, я бросился в Союз к Поликарпову. Поликарпов ушел в отпуск. Я к Василию Александровичу Смирнову, его заместителю. Он выразил большое сочувствие, обещал поговорить с Сурковым. Через два дня я позвонил ему: он говорил с Сурковым и сказал мне совсем неофициальным голосом: «Сурков часто обещает и не делает; я прослежу, чтобы он исполнил свое обещание». Вот мероприятия Союза, связанные с зощенковским делом: позвонили Храпченко и спросили его, почему он возвратил из редакции «Октябрь» 10 рассказов Зощенки, написали М. М-чу письмо с просьбой прислать рассказы, забракованные Храпченкой, написали вообще одобрительное письмо Зощенке и т. д.

Я поговорил с Лидиным, членом Литфонда. Лидин попытается послать М. М-чу 5000 рублей. Я, с своей стороны, послал ему приглашение приехать в Переделкино погостить у меня и 500 рублей. Как он откликнется, не знаю.

Хлопоты о Тагер уперлись в тупик*. Полковник Ковалев уехал в отпуск, и милая девушка, работающая в Прокуратуре («зовите меня просто Вера»), утверждает, что дело еще на рассмотрении в Ленинграде.

Женя ведет гнусный образ жизни перед поступлением в Вуз. Поступает он в ГИК, готовит кучу фотографий (нужно показать начальству предварительно), но не приходит домой по ночам, не читает книг, не готовится по предметам. И у меня нет никаких сил справиться с этим растратчиком своих дарований и сил.

Был у Федина, хлопотал о квартире для Габбе и о продлении авторского права для дочери Бальмонта.

Tarep прислала мне прелестные стихи и этим накликала на меня бессонницу. Я бьюсь над новым вариантом «Воспоминаний» о Репине и у меня (вторая неделя!) ничего не выходит.

Сейчас у меня ночует Бек. Он рассказал мне дело Сахнина, укравшего у сосланной Левиной ее роман*. Она прислала в «Знамя» роман о Японии. Он, как секретарь редакции, сообщил ей, что роман принят, — и попросил сообщить свою биографию. Она ответила, уверенная, что он, приславший ей радостную весть о том, что роман будет напечатан, достоин полной откровенности. Чуть только он узнал, что она была арестована, он украл у нее ро- 1955 ман, содрал огромный гонорар (роман печатался и

в Детгизе, и в «Роман-газете») — и не дал ей ни копейки. Теперь на суде его изобличили, но как редакция «Знамени» пыталась замутить это дело, прикрыть мошенника, запугать Левину — и опорочить Бека, который и открыл это дело!

После Бека пришел Арнштам и дивно рассказал об Анне Керн, о которой он многое знает по неопубликованным рукописным источникам. Он проявил максимальную заботу о Жене — разузнал все о ГИК’е и т. д.

От Лиды — сигнал: приехала Тагер.

Я читаю письма Репина к Стасову, Третьякову, к писателям, к художникам, и он опять встает передо мной как живой, а написать о нем не могу. Старческая немочь.

Сегодня воскресенье. В Переделкине несколько тысяч гуляющих москвичей. И вдруг — гроза, да какая!

Хотя Тагер — Колина приятельница, но он очень осуждает меня за мое решение помочь ей не словами, а делом. Интересно, приедет ли Зощенко.

Нет, Зощенко не приедет. Я получил от него письмо* — гордое и трагическое: у него нет ни душевных, ни физических сил. Елену Михайловну я повел к Федину и оставил ее там.

21 июля. Ровно 5 месяцев со дня смерти М. Б. Был сегодня у нее на могиле. Нужно делать решетку вокруг нашей общей могилы, нужно ставить памятник. Я заехал за Тамарой Ивановой, которая обещала разузнать, где можно заказать все эти кладбищенские вещи. Она сказала: у Ария Давыдовича. Арий Давыдович состоит при Литфонде в качестве присяжного похоронщика. Всех московских писателей, которые умерли в последние 20 лет, похоронил Арий Давыдович.

Был у меня Федин, принявший близкое участие в Тагер — в качестве депутата Верховного Совета. Когда она спросила, согласен ли он обратиться в одну инстанцию, он сказал: «Нет, я обращусь в две».

С Зощенко дело опять повернулось в плохую сторону. Я хлопотал, чтобы Литфонд дал ему 5000 р. Но чуть только Поликарпов, находящийся в отпуске, узнал, что Союз хочет проявить о нем какую-то заботу, он сказал:

— Зощенко и шагу не сделал в нашу сторону, зачем мы станем делать в его сторону целых шесть или семь шагов.

И все приостановилось.

Говорят, что сегодня вышло 10-е издание моей книжки «От 2 до 5». Урезанное и обескровленное. Клара видела, как две девушки в автобусе читали эту книжку и смеялись.

С Женей дела плохи. Он и в самом деле не умеет 1955

заниматься. Либо фотографирует — не слишком успешно — запершись у себя в комнате, либо гоняет лодыря, хотя у него есть своя комната. Ничего не читает. Не занимается. Что с ним делать, не знаю — и мучаюсь.

Тагер рассказывала ужасы.

Вот Лидино письмо о трагедии Веры Васильевны и Халтурина. Я помню, как умирала ее дочь — от болезни сердца — и вот талантливый — единственный — сын.

Дорогой дед.

Клара Израилевна просит передать, что с Уитменом все благополучно: статья заказана другому. Не беспокойся.

А я не сплю и никогда уже, кажется, не буду.

В Дубултах утонул Вовочка Смирнов, сын Вани и Веры Васильевны.

Я никогда не видела мальчика лучше, чем он.

Случилось это на глазах у Фридиной Гали: она каталась с ним на лодке.

Его нашли только через двое суток и то потому лишь, что Сурков (он там) добился посылки военного катера.

Вера Вас. в Дубултах. Фрида тоже (уже 2 недели). Ваня вылетел туда — еще не зная. (Ему телеграфировали, будто больна Вера Васильевна.)

Я не в силах послать телеграмму, т. е. не могу найти слова ни одного на самом деле.

Я бы взяла билет и полетела бы туда к ним, но здесь ходят слухи, что они привезут хоронить мальчика сюда.

1 августа. Женя сегодня вернулся из ГИК’а в отчаянном виде. Худой, грязный, больной.

Вот Лидино письмо из Ленинграда о свидании с Зощенко:

Дорогой дед, третьего дня вечером я была у М. М. Разыскать его мне было трудно, т. к. он по большей части в Сест- рорецке.

Наконец мы встретились.

Кажется, он похож на Гоголя перед смертью. А при этом умен, тонок, великолепен.

Получил телеграмму от Каверина (с сообщением, что его «загрузят работой») и через 2 дня ждет В. А. к себе.

Говорит, что приедет — если приедет — осенью. А не теперь. Болен: целый месяц ничего не ел, не мог есть. Теперь учится есть.

1955 Тебя очень, очень благодарит. Обещает при

слать новое издание книги «За спичками».