Я целый день читал дневник Льва Толстого 1854—1857 — поразила меня емкость его времени — в один день он успевает столько увидеть людей и вещей, сколько иной не увидит и в месяц, и какое труженичество! Каждый день пишет и пишет, читает бездну — и еще укоряет себя в лени, бездельи и проч. И сколько физических сил! Нет недели, чтобы он не сходился с женщиной, а если не удастся сойтись — поллюции (стыдливо обозначаемые буквой п). Такая ненасытность мужских желаний уже сама по себе свидетельствовала об огромности жизненной мощи.

День солнечный.

Воскресенье 27 или 28 марта. Познакомился с молодым человеком, который работал с А. Я. Вышинским в Нью-Йорке. Говорит, что работоспособность Вышинского была колоссальна. «Мы, трое, его помощники, молодые, здоровые, спортсмены — и то изнемогали, а он хоть бы что! Спал не больше 4-х часов в сутки — и всегда был свеж, готов к новым трудам. Не щадил ни себя, ни нас».

Про министерство Александрова: «Министерство культуры и отдыха» (Парк культуры и отдыха славится неистовым распутством).

Познакомился со Сперанским, Георгием Нестеровичем. Он родилсяв 1873 году, работает лопатой, много ходит пешком. Вчера он ходил на Николину гору к Капице. 40 минут туда и 40 обратно.

31 марта. Сюда я приехал изможденный, но с очень исправным желудком. Здесь с первого же дня мне стали желудок портить при помощи дурацкого меню. Сначала вызвали у меня колит, а потом — дизентерию. Утро вчерашнее выдалось прелестное: мороз и солнце! Я поработал над «Григорием Толстым» (потом над «Уит- 1955 меном»), написал письмо Заславскому, пошел к Анд

рею Ник. Туполеву, и мы на балконе, как в Узком, мы «узковцы», вместе со Сперанским много говорили о литературе, об общих знакомых.

Головная боль — тошнота. Я лежал в смертельной тоске — и к счастью пришла милейшая Елизавета Петровна, жена Г. Н. Сперанского. Туполевы и Георгий Нестерович уехали в Переделкино смотреть дачу Елизара Мальцева, продающего оную за 270 тыс. рублей. Ел. Петр-не скучно, и она пришла позвать меня к себе. Узнав о моем положении, она селау моей постели, и мы стали болтать, и вскоре я забыл о своей болезни. 4—5 часов прошли как одна минута. В самом начале я совершил ужаснейший «гафф». Елиз. Петровна (которой теперь 77 лет) сказала мне, что она — слепая: еле видит краюшком глаза какие-то смутные пятна, и что лечил ее Филатов. Я эмоционально воскликнул: «Но ведь Филатов — жулик».

— Не думаю, — сказала она. — Я знаю его давно, ведь это мой родной брат. И начались рассказы. Она замужем 57 лет «и до сих пор не может привыкнуть к феноменальной доброте Георгия Не- стеровича». Рассказала мне, что, когда арестовали профессоров- отравителей, в медицинской Академии выступил какой-то прохвост и стал клеймить этих «преступников». Потом сказал: попросим высказаться об их преступлениях старейшего из академиков — Г. Н. Сперанского. Георгий Нестерович встал и сказал: «Я работал с этими людьми десятки лет и считаю, что они чудесные врачи, благородные люди и т. д». Присутствующие зааплодировали. Он лечит уже третье и четвертое поколение тех людей, которых лечил, когда они были детьми.

Георгий Нестерович сказал своей жене: «ты ли умрешь раньше меня или я раньше тебя, это не имеет значения, потому что тот, кто останется в живых, тотчас же последует за умершим». И я знаю это по себе.

Она рассказала историю с Ягодой. У Ягоды была жена, которую Георгий Нестерович называл «Ягодицей». Когда Ягоду арестовали, Ягодица позвонила к Георгию Нестеровичу (он лечил ее малолетнего сына). — «Мальчику нужна метрика, ему уже 8 лет, мы не достали её вовремя, вы знали мальчика чуть ли не со дня его рождения, напишите, пожалуйста, свидетельство». Георгий Нестерович написал. Елизавета Петровна взялась доставить бумагу Ягодице, с которой не была знакома. Подъезжает к особняку в переулке, где жили Ягоды, ей открывают дверь, она говорит: «я тороплюсь на вокзал, вот бумага, передайте Ягодице (она, конечно, сказала имя отчество). — Нет, пожалуйте сами. Очень просят». Она вошла в комнаты. Множество людей. «Я 1955

очень тороплюсь». — «Вы арестованы!» Это была засада. Отпустили Елизавету Петровну только вечером.

«Он лечил внука Берии, сына Марфиньки. И я так боялась, когда за Георгием Нестеровичем присылали машину. Ведь если мальчику станет худо — Берия может расстрелять Георгия Несте- ровича. Я так боялась!»

Третьего дня у меня была Лида.

Елизавета Петровна очень хвалит Маленкова, у нее родственник (кажется, зять) работает над устройством электростанций, а Маленков стал нынче министром электростанций.

— Изумительный министр! Мы такого и не видали. Во все вникает сам. Уже за такой короткий срок устранил множество неполадок. А доброта! Участливо относится к каждому служащему.

Так мы проболтали с нею до десяти часов вечера. Лида говорит, что на закрытом партсобрании Союза Писателей обсуждалось «дело Александрова—Еголина», которого сделали козлом отпущения за Александрова и всю его клику. ЦК объявил этому «члену-корреспонденту Академии Наук» строгий выговор с предупреждением. Многие выступавшие требовали для Еголина исключения из партии, но Д. А. Поликарпов сказал: «не нам переделывать постановления правительства».

Лидочка привезла мне письмо от Заславского, который одновременно с письмом выслал три брошюры. Я брошюр не читал и написал ему дружеское письмо. А теперь читаю брошюры, и они мне ужасно не нравятся. Особенно о Каркегоре. Вульгарно и неверно. Даже судя по тем цитатам, которые он приводит, Карке- гор был даровитый, глубокий мыслитель. И все его (Заславского) выпады против Гаксли, против американских философов носят балаганный (и в то же время казенный) характер. Если даже допустить, что Гаксли таков, как пишет Заславский, так ведь им не ограничивается англо-американская культура. А Заславский внушает читателю, будто там только Гаксли — и ничего другого нет. То же произошло с моей лекцией о «комиксах». Я написал большую статью, где указывал, что наряду с величайшими достижениями англо-американской детской литературы есть и ужасные «комиксы», и мне в последнюю минуту вычеркнули всё о положительных чертах этой литературы и оставили только о комиксах. Вышла дезориентация читателей. Увидев, что сказать правду нельзя, я ретировался. Но Заславский? Неужели он не сознает, что его статьи есть зловредное искажение действительности?

1955 День патетических неудач: Я лег заснуть и выве

сил на двери бумажку: «Сплю», а в это время уехали Сперанские. Я слышал за дверью, как они проходят мимо, стал одеваться, но покуда напяливал на себя всю одежду, они уселись в машину. Я кинулся в вестибюль в ту минуту, когда захлопнулась дверца их машины.

Сегодня Туполевы вместе с Георгием Нестеровичем уехали смотреть дачу на Николиной горе, и Елиз. Петровна была у меня снова. Она подробно рассказала, как умирал И. В. [Сталин]. Как- то ночью проф. Коновалову позвонил министр здравоохранения Третьяков. «Приезжайте сию же минуту к опасно больному». — «Не могу, очень устал». — «Я вам приказываю. Сейчас за вами будет машина». Машина привезла Коновалова в министерство, где было еще 2-3 врача. Вместе с министром поехали куда-то за город. Подъехали к зеленому забору. «Ваши документы». Внутри еще один зеленый забор. Опять: «ваши документы». Вошли — видят, лежит И. В. без сознания. С первого взгляда видно, что дело безнадежное. Здесь же все члены правительства. Стали применять все медикаменты, возились долго. Берия говорит Коновалову — «Извольте мне завтра сказать, насколько положение больного улучшится». И в его голосе зазвучала угроза. На другой день: «больному хуже». Берия: «Почему же вы вчера мне этого не сказали?»

Повезли его делать вскрытие в мертвецкую (около Зоопарка). Надо распилить череп. Проф. (я забыл фамилию, ученик Абрикосова), специалист по этому делу, здесь обомлел, испугался. Шутка ли, пилить гениальный череп великого человека. Но Третьяков и здесь сказал: «я вам приказываю». Распилили. Оказалось, весь череп залит кровью.

Я читаю Твена «Tramp abroad»1 — книгу, которую я впервые читал 50 лет назад в тюрьме, в предварилке на Шпалерной, и хохотал до икоты, так что часовой все время подбегал к глазку, думая, что я плачу. Прошло 50 лет, а книга все так же для меня свежа, мускулиста. Она не только вся пронизана юмором, она поэтична.

Георгию Нестеровичу 82 года. А он читает чешскую брошюру — со словарем — о положении больничного дела в Чехословакии. И говорит: «Какой чудесный народ. Всю систему охраны здоровья детей они позаимствовали у нас, и глядите: уже во многом перегнали нас!»

Читал Стивенсона о дневнике Pepys’a* — и там нашел поразительное место: обо мне и М. Б. Все (за исключением злой характеристики жены Pepys’a) слово в слово относится ко 1955

мне и к ней (стр. 226).

Меня тянет не только на могилу к М. Б., но и в могилу. Как будто высунулась из могилы рука и тянет меня, тянет с каждым днем все сильнее, и я не сопротивляюсь, не хочу сопротивляться, не имею воли к жизни, и вместо всех книжонок, которые я хотел написать, мне по-настоящему хочется писать завещание.

Я заставляю себя интересоваться своими «Бибигонами», «От двух до пяти», но на самом деле я наэлектризованный труп.

Сейчас подавальщица спросила меня: «не знаете, что сегодня идет в телевизоре?» И мне показалось странно, что есть люди, которым это интересно. С того дня, как я смотрел с М. Б. телевизор (8-го февраля), он для меня перестал существовать.

1 апреля 55. Ну вот, Корней, тебе и 73 года!

До сих пор я писал дневник для себя, то есть для того неведомого мне Корнея Чуковского, каким я буду в более поздние годы. Теперь более поздних лет для меня уже нет. Для кого же я пишу это? Для потомства? Если бы я писал его для потомства, я писал бы иначе, наряднее, писал бы о другом и не ставил бы порою двух слов, вместо 25 или 30, — как поступил бы, если бы не мнил именно себя единственным будущим читателем этих заметок. Выходит, что писать дневник уже незачем, ибо всякий, кто знает, что такое могила, не думает о дневниках для потомства.

Вчера читал «Tramp abroad» — и с прежним восторгом «The Awful German Language»1. Эта глава кажется мне одним из лучших произведений Твена. Никогда ни одна филологическая статья не вызывала такого хохота. Написать веселую статью о лингвистике — сделать грамматику уморительно смешной — казалось бы, немыслимое дело, и однако через 50 лет я так же весело смеялся — читая его изыскания. И с омерзением думал о Мендельсоне, напечатавшем книжку о нем: этот клоп проглядел его всего — целиком — и заметил только его «оппозиционные» мысли. Вместо портрета дал только одно ухо — или, может быть, одну бровь, да и ту раздул до гигантских размеров. То же он сделал и с Уитменом. Читатель не так заинтересован политическими убеждениями юноши Уитмена, как воображает Мендельсон, и вообще политические убеждения — это бровь Уитмена, а не Уитмен. Подумайте об идиоте, который стал бы характеризовать поэзию Фета политическими его убеждениями.

1955 Но тут приехали: Коля, Марина, Люша, Таня

(Погодина), Митя, Гуля. Люша привезла чудесную палеховскую шкатулку, Марина подушку с «родословным древом», но Коля самое лучшее — свой роман «Балтийское небо» — «только показать, ибо это сигнальный экземпляр». Очень хорошо отпечатанная, солидная книга, первые 15 тысяч, за которыми последуют 30.000, за которыми последуют 85 тысяч экземпляров «Советского писателя». Это большая победа Колиного таланта, которому наконец-то удалось пробить стену равнодушия, окружавшего его столько лет!

2-го апреля. Ночь спал с нембуталом. Голова, как пятка. Ни строки написать не могу. Правил «Феофила» и «Грегуара» Толстых, потом гулял с Ив. Вяч. Якушкиным, внуком декабриста. Он в разговоре назвал Твардовского грубияном и нахалом. Оказывается, М. Ф-на, кропающая самодельные стишки, решила показать их Твардовскому (живя в Барвихе) — и Твардовский забраковал их самым невежливым образом. Спрашивается, что же ему было делать? Теперь Якушкин хочет вызвать и меня на такую же грубость.

4 апреля. Вчера подошел ко мне министр строительства электростанций Федор Георгиевич Логинов и сказал:

А я учился с вашим сыном Борисом. Федя Логинов

Туполев человек очень грубый — и сделавший из грубости манеру поведения. Вроде Ахравердовой. Мне он вчера говорит:

Вот постригся и стал на человека похож. Я:

Боюсь, что вам даже стрижка не поможет.

Поневоле грубостью вызывается грубость. Когда к нему стучится в дверь докторша, он рявкает:

Давай! давай!

Тем поразительнее его нежнейшая привязанность к внучке, с которой он обращается слащаво и — я сказал бы — благоговейно… На дверях у меня часто вывешивается бумажка СПЛЮ. Весь мой коридор — албанка, гречанка, семья Якушкиных — относится к этой бумажке с большой деликатностью. Если написано «Сплю», говорят шепотом, ходят без шума. А Туполев, проходя, нарочно стучит в мою дверь кулаком.

вым, и он открылся мне с новой стороны. Он впер- 1955

вые сбросил с себя шутовство, говорил серьезно и вдумчиво — и я слушал его с восхищением. Сильный, широкий, неутомимо работающий ум. Говоря с ним, я сделал ужасный промах. Зашла речь о Мих. Кольцове. Вспомнили самолет «Максим Горький», и я сдуру сказал: «это было довольно нелепое сооружение». Он помолчал и без всякой запальчивости гордо и веско ответил:

— Этот самолет строил я.

И стал перечислять достоинства своего самолета — очень спокойно, уверенно, отнюдь не в виде возражения моему глупому мнению, а сам для себя. И восторженно — о Сталине. Сталин понял, что для его дела…

10 апреля. Был у меня сейчас Заславский. Он говорит, что дело Еголина три дня разбиралось в Институте им. Горького. Заславский бодр, но ни одной черты молодого Homunculus’a*.

15 апреля. Вот я и дома. За мной заехал Коля и извлек меня из этого кабака, который называется «Сосны». Я ни разу не заснул там без снотворного, не написал ни строки и вообще чувствовал себя ужасно. Здесь, в Переделкино, Марина сделала чудо. Занавес с синей полоской внизу, чехлы на диван и на столик для машинки. Чудесный ковер — совершенно новая комната. Как жаль, милая Машенька, что ты ничего этого не знаешь, не видишь, — ни нового шкафа, ни дивного убранства стеклянной комнаты. К могиле сейчас не пройти. У меня дел целая куча. Вчера Клара привезла мне корректуру «От двух до пяти» (верстку), и тут только я увидел, какая это плохая, плохая книга — непоправимо плохая. Особенно ее вторая часть. Все это расстроило меня окончательно.