18. Лида зачитывает меня «Спутниками» Пановой. М. Б. в сознании. Не могу вынести ее взгляда. Она плачет..

19 февраля. Приехали Коля и Марина. Лежит, дремлет, тяжело дышит. Последние строки «Спутников». «И Данилов сказал ласково, раскаянно и устало». Это слово «раскаянно» пронзило меня.

февраля. Лида вошла и сказала: «сконча- 1955 лась». Ольга Ив. и Анаст. Ив. обмыли ее, одели, приехал врач: смерть.

Клара связалась с Арием Давидовичем, привезли цветы, заказали венки, уложили М. Б. на террасе, где очень холодно. Лида, Марина, Люша зачитывают меня «Деньгами» Золя, а я мечусь в постели и говорю себе снова и снова, что я ее палач, которого все считали ее жертвой. Ухожу к ней на террасу и веду с ней надрывный разговор. Она лежит с подвязанной челюстью в гробу — суровая, спокойная, непрощающая, пронзительно милая, как в юности. Вчера у меня были Вар. Ав. Арутчева, Евг. Ф. Книпович, В. О. Перцов, Штейн. Говорили о посторонних вещах, но я всем существом был там с нею в нашем общем гробу. Я выбрал себе место на кладбище рядом.

февраля. Был ночью у М. Б. Вспоминал — все 53 года, всматривался в это лицо, которого я больше никогда не увижу.

Женя написал табличку для креста, приготовился снять М. Б-ну в гробу. Привезли три венка: от детей, от внуков и правнуков, «Дорогому другу от любящего мужа».

февраля. Вот и похороны. Шли за гробом…[39]

Я на грузовике вместе с Лидой и Сергеем Николаевичем. Смотрю на это обожаемое лицо в гробу, розовое, с такими знакомыми пятнышками, которое я столько целовал, — и чувствую, будто меня везут на эшафот. Сзади шествуют Штейн, Погодина, Леоновы, Федин, Каверин — дети, внуки, и мне легче, что я не один, но я смотрю, смотрю в это лицо, и на него падает легкий снежок, и мне кажется, что на нем какое-то суровое благоволение, спокойствие.

Гроб на горку несли Миримский, Сергей Ник., Дима Родичев.

Чудесный венок от Маршака, от Георгиевской и Габбе (Габбе дивно говорила со мною — в комнате, отдельно), и вот гроб на горке — и мне кажется, что я в первый раз вижу похороны и в первый раз понимаю, что такое смерть, — мы плетемся по ухабистому снегу, проваливаясь, прекрасное место под тремя соснами выбрал я для нее и для себя, здесь я пережил всю казнь — и забивание гроба гвоздями, и стуки мерзлой земли по гробу, и медленную — ужасно медленную работу лопат. Прокопыч сколотил крестик, Женя написал чудесную табличку, насыпь засыпали цветами, венками, и я не помню, как я вернулся домой. Трогательнее всех был

1955 Сергей Николаевич, наш бывший шофер. Лицо у не

го страдающее, он плакал над М. Б. непрерывно — из разговора с ним я узнал, что он без места, а где он живет, не спросил, и даже не знаю его имени-отчества. Как хочется найти его, поблагодарить, пожать ему руку.

26 февраля. Ночь. Читаю, перечитываю письма и телеграммы, полученные мною и Лидой по случаю смерти М. Б. Письма и телеграммы прислали…[40] Сегодня ездил на ее могилу.

28 февраля. Вчера снова ездил на могилу — вместе с Женей и Катей Лури. Мороз — чудесная погода — ясная. И ленты и цветы — в целости. Прокопыч обтянул проволокой. Видел Ивановых — Кому, Тамару Владимировну, они проводили меня к Пастернаку, который и звонил мне, и приходил ко мне. Пастернак закончил свой роман — теперь переписывает его для машинистки. Написал 500 страниц. Вид у него усталый: были у него Ливановы, и он был на домашнем юбилее Всев. Иванова — недоспал, пил. Приехав домой, я застал у себя Ираклия, который гениально показал речь, сказанную Пастернаком на юбилее:

«Я помню… тридцать лет назад… появились такие свежие… такие необычайные — великолепные произведения Всеволода… а потом… тридцать лет прошло… и ничего!»

Вчера вечером приехала правнучка. Я ее еще не видал.

Читаю Бозвелла «Жизнь Джонсона». Какая древность! Словно минуло три тысячи лет. Какая преданность королю и религии! Какая напыщенность. Любопытен отзыв Джонсона о Ричардсоне и Филдинге. Ричардсон знает, как сделаны часы, знает каждый винтик механизма, а Филдинг глядит на часы и умеет сказать, который час.

Женя говорит, что за несколько дней до кончины М. Б. спросила у него, сколько километров прошла наша «Победа», и, узнав, что 33 тысячи, сказала: «как много».

Умерла вдова Тарле.

Звонил С. М. Бонди.

Ездил вчера к правнучке, играл с нею и с Митей в лото. Она сказала мне (тем тоном, каким говорят: «смотри, какая я хорошая девочка»): «я узнала про бабеньку и плакала вчера и немножко плакала сегодня».

И потом:

— «Тебе тоже скоро умирать. А ты поживи еще чуточку!»

Умер театральный критик Крути, который за 1955

день до смерти сказал: «Как жаль Корнея Ивановича, что у него умерла жена».

Ни Крути, ни Иоганн Альтман, приславший мне сочувственную телеграмму, не знали, что они лягут в землю одновременно с нею.

7 марта. Был рано утром на могиле. Снежок. Снял ленты — с венков. Уцелели очень немногие — от Маршака, от детей. Какая- то сволочь ворует надгробные ленты. Никогда еще так ясно не представлялась мне хрупкость понятий «мое», «твое». К своим вещам М. Б. была по-детски ревнива, и мне даже странно, что я могу взять ее чемодан, или открыть ее столик, и что в ее комнате сейчас ночует Катя и неизвестная М. Б-не Елена Бианки. Странно, что я могу переставлять в ее комнате вещи, — странно и страшно.

И как остро ощущаешь те перемены, которые происходят в мире без нее. Я купил себе перчатки, каких она не увидит. Разжаловал Франца Францевича из мажордомов в шоферы — по его желанию. И веду все время с нею монологи: вот видишь, Машенька, теперь уже у нас другая система лифтов — с диспетчерами, без лифтерш. Видишь, нужно повернуть ручку, нажать кнопку, и ты на шестом этаже. В Москве у Образцова гостит Сима Дрейден — тебе было бы интересно взглянуть на него. Сима вернулся из лагеря, оправданный. Рассказывает, что в качестве лжесвидетеля был Дембо, в качестве лжеэксперта была Тамара Казимировна Трифонова. Дембо «уличал» его в антисоветских речах — уличал в глаза, на очной ставке. А когда Дрейден вернулся и появился в театре, Дембо подошел к нему: «Здравствуй, Симочка, поздравляю!» Дрейден прошел мимо негодяя, даже не взглянув на него. М. Б-не это было бы интересно очень. «И знаешь, Машенька, — говорю я в своем монологе, — что ты была права в своей оценке Маленкова. Оказалось, ты была права», — и я веду с нею эту беседу, — милая моя, захолоделая, закостенелая, вечная моя.

Был сейчас у Степанова. Говорил, что хочу ставить на могиле М. Б-ны памятник — и что рядом будет моя могила. Он сказал деловито:

— Вас тут ни за что не похоронят. (Словно добавив: «вот увидите».)

Значит, надо хлопотать, чтобы похоронили именно здесь.

У Кати гостит Лена Бианки.

Когда теряешь друга и спутника всей твоей жизни, начинаешь с изумлением думать о себе — впервые задаешься вопросом: «кто же я таков?» — и приходишь к очень неутешительным выводам.

1955 «Знаешь, Машенька, в моей комнате делают паркет —

уже принесли сегодня дощечки».

Сейчас я умоюсь и поеду к Лесючевскому. Нужно справиться насчет «Балтийского неба». Коля думает завтра переехать в Переделкино.

И еще одно: когда умирает жена, с которой прожил нераздельно полвека, вдруг забываются последние годы, и она возникает перед тобою во всем цвету молодости, женственности — невестой, молодой матерью — забываются седые волосы, и видишь, какая чепуха — время, какая это бессильная чушь.

марта. Уехала Катя и с Леной Бианки, и мне сразу стало легче. Катю я всегда остро жалел, и жалость заставляла меня не ставить ей в вину ее страшных изъянов. Вялые душевные движения, стремление жить как амёба.

Читаю Стивенсона «Men and Books»[41]. — Статья «Some Aspec- tes of Robert Burns»[42] — вся обо мне. Стивенсон в моих глазах великий писатель. Его «Men and Books» в тысячу раз лучше его «Острова сокровищ».

марта. Встретил на улице Корнелия Зелинского и Перцо- ва. Рассказывают сенсационную новость. Александрова, министра культуры, уличили в разврате, а вместе с ним и Петрова, и Кружкова, и (будто бы) Еголина. Говорят, что Петров, как директор Литинститута, поставлял Александрову девочек-студенток, и они распутничали вкупе и влюбе. Подумаешь, какая новость! Я этого Александрова наблюдал в Узком. Каждый вечер он был пьян, пробирался в номер к NN и (как говорила прислуга) выходил оттуда на заре. Но разве в этом дело. Дело в том, что он бездарен, невежествен, хамоват, туп, вульгарно-мелочен. Когда в Узком он с группой «философов» спешно сочинял учебник философии (или Курс философии), я встречался с ним часто. Он, историк философии, никогда не слыхал имени Николая Як. Грота, не знал, что Влад. Соловьев был поэтом, смешивал Федора Сологуба с Вл. Соллогубом и т. д. Нужно было только поглядеть на него пять минут, чтобы увидеть, что это чинуша-карьерист, не имеющий никакого отношения к культуре. И его делают министром культуры!

Это мне напоминает случай с Анной Радловой. Она гнусно переводила Шекспира. Я написал об этом, доказал это с математической точностью. Малый ребенок мог убедиться, 1955

что ее переводы никуда не годятся. Но она продолжала процветать, — и Шекспир ставился в ее переводах. Но вот оказалось, что она ушла в лагерь Гитлера, — и тогда официально было признано, что она действительно плохо переводила Шекспира. Александров на Съезде выступал тотчас же после меня. Я в своей речи говорил о бюрократизации нашего советского литературного стиля. И речь Александрова была чудесной иллюстрацией к моему тезису. Публика хохотала. Я получил несколько записок, где его речь подвергалась насмешкам — именно как образец того стиля, над которым я сейчас издевался. Все видели, что это Держиморда, холуй. Но — повторилась история с Берией — начальство было слепо, и Александров был поставлен во главе всей советской культуры — культуры Пушкина, Толстого, Чехова, Ленина!

Приехал Коля. Рассказывал дело Сурова, который, пользуясь гонениями против космополитов, путем всяких запугиваний принудил двух евреев написать ему пьесы, за которые он, Суров, получил две Сталинских премии! Гниль, ложь, бездарность, карьеризм!

Колин роман прогремел на весь Союз. И вот, в течение года, Воениздат все никак не может выпустить его; Коле говорили, что отпечатают 90.000 экз., а отпечатали 15 тыс., да и когда выпустят, неизвестно. И Коля думает, что это случайность. Это — план, это суровщина навыворот.

В городе ходит много анекдотов об Александрове. Говорят, что ему позвонили 8 марта и поздравили с женским днем. — Почему вы поздравляете меня? — «Потому что вы главная наша проститутка». Говорят, что три министра заспорили, чье ведомство было создано раньше: министр земледелия: «мое» (потому что бог раньше всего создал землю); министр электростанций: «мое» (потому что «Да будет свет»); министр культуры: «мое» (так как вначале был хаос).

Оказывается, Еголин действительно причастен к этим оргиям. Неужели его будут судить за это, а не за то, что он, паразит, «редактировал» Ушинского, Чехова, Некрасова, ничего не делая, сваливая всю работу на других и получая за свое номинальное редакторство больше, чем получили при жизни Чехов, Ушинский, Некрасов! Зильберштейн и Макашин трудятся в поте лица, а паразиты Бельчиков и Еголин ставят на их работах свои имена — и получают гонорар?!

1955 12 марта. Вчера сдал в Детгиз «Бибигона». Зво

нил мне Поликарпов, что путевка в «Сосны» мне будет. День солнечный, яркий.

марта. Никак не могу взяться за работу. Распустился. Бездельничаю. Отравляю себя мединалами.

марта. Был у меня Леонов. Говорит, что Петров (Сергей Митрофанович) подал заявление в Союз Писателей — покаянное. Заметая следы, он пишет, что у него будто бы была одна любовница, с которой он встречался на квартире у Кривошеина, не зная, что там вертеп. Что он поверг свою семью «в бездну отчаяния» и т. д. Говорят, будто они растлевали 14-летних. Будто Александрова уже изгнали из Академии — и вообще разжаловали. Он получал около 60 тысяч в месяц — плюгавый, невежественный, скудоумный паразит.

Я перевожу заново Song of Joys1 — выходит плохо. Читаю Андрея Лескова «Жизнь Николая Лескова» — мстительную книгу злопамятного сына о крутом и суровом отце.

марта. Леонов говорит, что Александров вчера как ни в чем не бывало явился в Академию Наук за жалованием (20 тысяч) и говорил тамошней администрации: теперь я более свободен, присылайте мне побольше аспирантских работ. Я понял цель Андрея Лескова: он знал, что после отца останутся десятки писем, где он, Андрей, выведен шалопаем, бездельником, — и задумал забронировать себя от этих писем перед потомством.

Хожу каждый день на могилу и по пути вспоминаю умершую: вот мы в доме Магнера на квартире Черкасских, вот она в бархатной кофточке, и я помню даже запах этой кофточки (и влюблен в него), вот наши свидания за вокзалом у Куликова поля, когда она сказала: «Милостивый государь» и т. д., вот она на Ланжероне, мы идем с ней на рассвете домой, вот ее отец за французской газетой — «LAurore» — вот мы на Коломенской, «милая» — твержу я и бегу на могилу, как на любовное свидание.

Сволочность Котова, задержавшего мое «Мастерство» в типографии. Я метался вчера между Гослитом и Союзом Писателей — и в конце концов оказалось, что в Гослите мне лгали, будто книга выйдет на днях.

23 марта. Первый день в «Соснах». Чудесный вид на Москву-реку. Неподалеку от Николиной горы. Смотрел меня профессор невропатолог. Ярославец. Все та же банальщина: кос- 1955

нитесь пальцем своего носа, вытяните руки и т. д. Ванны, души, прогулки. Но для прогулок нужен спутник, а здесь сплошные канцеляристы. Я слушал их разговоры за обедом: кто чей заместитель, «а я звоню Косыгину» и т. д. Есть женщина, лет 50ти, долго объяснявшая, что чай и кофе она любит только в горячем виде, а суп — теплый; эту мысль она излагала минут семь — снова и снова. Здесь Туполев, встретивший меня равнодушным: «А, и вы здесь?» Но все же мне легче.

24 марта. Оказывается, я попал в ловушку. Здесь каждую субботу до понедельника — нашествие шумных гостей — отдыхающих — которые стучат копытами всю ночь напролет.