Открывая утренник, Л. Кассиль рассказал о подготовке ко Второму Всесоюзному съезду писателей.

Утренник закончился большим концертом.

Чуть ли не впервые за 10 лет в «Правде» я отмечен как детский писатель.

Из выступавших почему-то не названа Елена Благинина.

17 ноября. Вчера был поразительный солнечный день. А сегодня впервые сразу — снег. Снег и солнце. Но я выбился из темпа работы и хочу просидеть весь день за письменным столом.

Как много дал мне этот месяц! В конце концов, я научился любить этих людей — замминистров, министров и других «бюрократов». Среди них много очень серьезных, вдумчивых, благородных людей. Конечно, они ничего не понимают в искусстве, они

не знают ни Карлейля, ни Суинберна, но они знают много тако-

«-» *

го, о чем мы, «мудрецы и поэты, хранители тайны и веры» , даже не догадываемся. Один скромнейший «больной» — только что уехавший — металлург — побывал и в Бирме, и в Каире, провел больше года в Китае, изъездил полсвета — наблюдательный, многоопытный, с юмором.

23 ноября. Чудесная погода — мороз и солнце.

1954 Завтра мне отчаливать от этого волшебного

острова — в бурное море литературных ураганов, и смерчей, и подводных утёсов. Сегодня сообщается в газетах, что умер Игнатьев, которого я видел в Париже блестящим военным атташе, а потом встречал… на кухне у Горького на Никитской, 6. Тогда еще жива была рыжая Липа (Олимпиада), домоправительница, ухаживавшая за Алексеем Максимовичем во время его болезней. Бывало, к Липе придут два бывших графа — Игнатьев и Ал. Толстой — поздно вечером: Липа, сооруди нам закуску и выпивку — и Липа потчует их, а они с величайшим аппетитом и вкусом спорят друг с другом на кулинарные темы. Игнатьев был завзятый гурман и писал книгу «Советы моей кухарке». Умер А. Я. Вышинский, у коего я некогда был с Маршаком, хлопоча о Шуре Любарской и Тамаре Габбе. Он внял нашим мольбам и сделал даже больше, чем мы просили, так что Маршак обнял его и положил ему голову на плечо, и мы оба заплакали. Человек явно сгорел на работе.

Сколько смертей за то время, что я здесь!

Ну вот и 24 ноября. Пора уезжать. Жалко прощаться с болгарином Христо Радевским, который перевел мои «Сказки» и «Мюнхаузена» — и знает русскую литературу лучше, чем мы. Спокойный, седеющий, приятный человек, неплохой собеседник.

28 ноября. — Для чего нужен Съезд писателей? — Чтобы прекратить предсъездовскую дискуссию.

на Софронове и [оставлено место для фамилии. — Е. Ч.]. Как будто и нет других вопросов.

13-го декабря. Федин сказал, что Съезд будет в Кремле и что сегодня нужно явиться за билетами. Явлюсь. Все почему-то ликуют, что Грибачев провалился.

15 декабря. Вчера собрание московских делегатов. Отличная (по форме) речь Суркова: о том, что будут новые журналы: — «Красная новь», «Юность» и др. О том, что делегаты не должны выходить из зала, когда будет выступать азербайджанец или татарин. После заседания, очень короткого, на котором Сурков был выбран руководителем Московской делегации, ко мне подошел Катаев — пригласил в журнал «Юность».

Федин написал для «Правды» большую статью. Ему вернули для доработки. Он вез меня в машине и продолжал работать над

статьей. Весь город говорит о столкновении Эренбурга и Шоло-

*

хова, говорившего в черносотенном духе .

Вчера М. Б. показала мне свое поразительное письмо ко мне, относящееся к 1904 году — когда она была беременна Колей. Письмо одухотворенное, чудесное, но какая бедность! «На роды я уже отложила 3 р. 50 к.».

Сегодня открытие Съезда. В 4 часа, но приглашают к часу — для осмотра Кремля.

Только что вернулся со Съезда. Впечатление — ужасное. Это не литературный Съезд, но антилитературный съезд.

19 декабря. Не сплю много ночей — из-за Съезда. Заехал было за Пастернаком — он не едет: «Кланяйтесь Анне Андреевне», вот и все его отношение к съезду. Я бываю изредка — толчея, казенная канитель, длинно, холодно и шумно. Сейчас ночью гулял с Ливановой и Пастернаком 2 часа. Он много и мудро говорил о Некрасове.

21 декабря 54. Выступал на Съезде. Встретили аплодисментами, горячо. Читал я длинно, но слушали и прерывали аплодисментами. Но того успеха, который был на I съезде, не чувствовал — и того единения с аудиторией. Проводили тоже рукоплеском. Подошел Сурков и поздравил. Но сейчас ничего, кроме переутомления, не чувствую.

После меня выступал министр Александров. Говорил бревенчато и нудно. Кто-то прислал мне записку с его адамантами. После него выступил Шолохов!!!!

1954 25 декабря. Вчера на Съезде «сомлел» — поте

рял сознание. Поплелся домой. Был у меня милый Еремин — очень мрачно настроенный. Рассказал, что в Гослите одновременно три смерти: умер художник Мухин; заведующий ху- дож. частью Н. В. Ильин и секретарша литературоведческого отдела Клавдия Павловна. Теперь они все трое стали под землей одинаковыми, но какие разные были при жизни. Клавдия Павловна — тишайшая старушка, седая, болезненная, сестра критика Вяч. Полонского, когда-то очень шумного, очень драчливого, устраивавшего публичные прения о Бакунине и Достоевском, редактировавшего журнал «Печать и Революция» и ушедшего из литературы бесследно. Ильин был агрессивно бездарен, безвкусен, отчаянно карьерен, полон пустопорожних претензий. Бешеная жажда успеха — даже странно, что ныне она прекратилась. Мухин был всегда озабочен чем-то, всегда торопил и торопился, всегда кричал, что все сроки упущены, — а оказывается, торопиться было некуда. Почему же я, их ближайший собрат по могиле, сейчас 1) сдаю Гослиту новое издание «Трудного времени»; 2) новое издание Авдотьи; 3) готовлю к выпуску «От двух до пяти»; 4) правлю корректуру «Телефона» (с новыми рисунками Конашевича); 5) жду чистых листов 2го изд. «Мастерства Некрасова»? Зачем мне все это, невозможно понять.

29 декабря. Сейчас пришел Женя (в школу он опоздал) и сообщил, что Колю выбрали в члены Президиума. Поразительно, что Коля не сделал для этого ни малейшего шага: ни перед кем не заискивал, не добивался дешевой популярности, скромно работал в тени, никого не подсиживая, довольствуясь той сомнительной полуизвестностью, какую давали ему переводы и повести, печатаемые крохотными тиражами.

1 января. Вчера Женя с Леней, Борей и Валей и др. добыли в лесу елку, — большую и ладную — и украсили ее молча, т. к. я занимался в соседней комнате. Их было 5 человек, но они проделали всю операцию молча, так что я и не догадался, что за стеною народ. Удивительно вымуштровал их Женя. Вечером вышел на прогулку вместе с Мишкой (собакой Катаева). Мишка видит цель прогулки в том, чтобы полаять у каждого забора, за которым тявкает собака. Полает и бежит ко мне похвастаться. Я говорю: «молодец, Мишка!» — и он с новыми силами кидается в новый бой. И снова подбегает ко мне за похвалами и поощрением. Встретил незнакомого мне адмирала Митрофана Ивановича — в штатском — так как с виду мы знаем друг друга, мы поздравили друг друга с Новым Годом — и пошли гулять вместе. Оказалось, что он начитаннейший адмирал во всем флоте. Какой литературной темы я ни касался, всякую он знает назубок. Он острогожский — из тех же мест, что и Крамской. Съезд изучен им досконально. Я, бывавший на Съезде, не знаю и десятой доли того, что знает он о речах Овечкина, Николаевой и др.

Пришел домой. Елка убрана. Женя трогательно показывал мне игрушки, которые достались ему от отца. Вот этот поваренок, этот шар, этот крокодил, эта цепочка, — и я вдруг вспомнил, как я держу его отца на руках — трехлетнего — и тот восторженно глядит на зажженную елку.

Так как Леня родился под Новый Год. Женя пошел к нему на день рождения, мы остались с М. Б. одни: она наверху, я внизу.

Я читаю Троллопа «Eustace Necklace»[38] — роман о лживой, блудливой и пройдошливой леди Юстэс, которая не хочет отдать наследникам их фамильное брильянтовое ожерелье. Триста страниц — или больше — посвящено только этой теме. Наследники — и от их имени юрист Кемпердаун — говорят «отдай брильянты», а

1955 леди Юстэс отвечает: «не отдам». Только такой

огромный талант, как Троллоп, мог сделать из этого интересный роман. Но дальше пошло еще интереснее: героиня заснула, к ней пробрались грабители и вынесли из ее спальни железный сейф с ожерельем, а потом оказалось, что ожерелье у нее под подушкой и грабители трудились зря. Она объявляет себя ограбленной, прячет ожерелье в ящике стола, уезжает в театр, а в это время ее горничная и в самом деле похищает ожерелье, которое считалось похищенным. Казалось бы, фабула тощая, но вокруг этого столько бытовщины, столько страстей, столько характеров, что жалеешь, что роман скоро кончится. В нем около 600 страниц. Сейчас я мудрю над книгой «От двух до пяти» — и хлопочу о том, чтоб Детгиз тиснул в конце концов моего «Крокодила», о котором Полевой говорил на Съезде так любовно.

Третьего дня приезжала Вера Инбер — умоляла меня написать рецензию об ее книге «Как я была маленькая». Было неловко за старую писательницу. Она — награжденная Сталинской премией — говорила со мной, бобылем и отверженцем, так, будто она сирота, нуждающаяся в моем покровительстве.

2 января. Весь день сидел в Жениной комнате и правил «Заповеди для детских писателей» — и читал «Eustace Necklace», которое во второй части становится воистину гениальным. Волнуешься, словно дело идет о твоей личной судьбе.

Был Леонов. Кончает 4-й акт «Золотой кареты». Рассказывал, что принимал у себя двух югославских писателей, потом был в югославском посольстве и его очаровала сердечность, искренность их отношения к нам.

Здоров, весел, дружествен, счастлив своим успехом, красив.

— Ох, какого я изображу мерзавца, К. И. Сам Федор Михайлович (Достоевский) поцелует меня!

в двадцатых годах — и раньше — книги его были на- 1955

стоятельно нужны, полноценны.

Ездил вчера к Лиде в Голицыно, — она показывала мне сборник «Ленинградские писатели — детям», феноменально безграмотный, гнусный. «Новый Мир» ей предложил написать рецензию — и она, ради крошечной рецензии, читает около 30 книг, взятых ею из Дома детской книги, будет работать месяца полтора, получит рублей 300 гонорару и наживет еще десятка два врагов.

10 января. Умер Тарле — в больнице — от кровоизлияния в мозг. В последние три дня он твердил непрерывно одно слово — тысячу раз. Я посетил его вдову, Ольгу Григорьевну. Она вся в слезах, но говорит очень четко, с обычной своей светской манерой. «Он вас так любил. Так любил ваш талант. Почему вы не приходили! Он так любил разговаривать с вами. Я была при нем в больнице до последней минуты. Лечили его лучшие врачи-отравители. Я настояла на том, чтобы были отравители. Это ведь лучшие медицинские светила: Вовси, Коган… Мы прожили с ним душа в душу 63 года. Он без меня дня не мог прожить. Я покажу вам письма, которые он писал мне, когда я была невестой. “Без вас я разможжу себе голову!” — писал он, когда мне было 17 лет. Были мы с ним как-то у Кони. Кони жаловался на старость. “Что вы, Анатолий Федорович, сказал ему Евг. Викт., — грех вам жаловаться. Вон Бриан старше вас, а все еще охотится на тигров”. — “Да, — ответил А. Ф., — ему хорошо: Бриан охотился на тигров, а здесь тигры охотятся на нас”». Несколько раз — без всякой связи — Ольга Георгиевна заговаривала о Маяковском. «Ведь это вылитый Лебядкин».

Оказывается, в той же больнице, где умер Евгений Викторович, лежит его сестра Марья Викторовна. «Подумайте, — сказала Ольга Григорьевна, — он в одной палате, она в другой… вот так цирк!» — (и мне стало жутко от этого странного слова). Мария Викторовна не знает, что Евгений Викторович скончался: каждый день спрашивает о его здоровьи и ей говорят: лучше».

Были у меня вчера Каверин, Леонов и Фадеев. Но нет времени — нужно писать — главу о сказке для «От двух до пяти».

Леонов рассказывал, будто на совещании о гонорарах в ЦК Фадеев выступил за сокращение гонораров: «Вот я, напр., — говорил он, — прямо-таки не знаю, куда девать деньги. Дал одному просителю 7 тысяч рублей — а давать и не следовало. Зря дал, потому что лишние»... Против него выступил Смирнов: «Ал. Ал. оторвался от средних писателей».

Фадеев говорил мне о Колином романе. «Очень мелко кончено. Нужен в конце апофеоз, а он куце сообщает о судьбах героев. Да и лишние есть герои, напр.» — и он назвал фамилию.

1955 10 января. Был у Федина, зашел на минуту (по

просить какой-нибудь сборник сказок для книжки «От двух до пяти»), но он удержал, и я просидел у него часа два. В синей шелковой кацавейке; на столе крохотная елочка, с крохотными игрушками, устроенная Ниночкой, — и груда книг, не меньше тридцати. — «Что делать? Авторы присылают мне десятки книг, но я ни одной не читаю — такая их уйма. И я уже наловчился отвечать им стандартной благодарностью, не давая никакой оценки их книгам. Вот какой-то немецкий пастор прислал свои псалмы, вот французская книга: белые стихи».

Кстати: Борис Полевой подал начальству записку, что нужно изменить обращение с приезжающими сюда иностранцами, нужно, чтобы советские писатели свободно общались с ними, приглашали бы их к себе, могли бы говорить им и о недостатках нашего быта и т. д., и т. д. — И все это разрешено!.. И заметили ли вы либерализм «Литгазеты» — внезапный. Она похвалила Кирсанова, выругала Корнейчука и выбранила тех педагогов, которые требуют, чтобы ученики выдавали друг друга начальству.

января. Был в городе — хотел поговорить с Пискуновым о новом сборнике своих «Сказок», куда они как будто согласны включить «Крокодила». Вдруг звонит ко мне Клара: «М. Б-не стало хуже, зовите Алексея Васильевича». У нее совершенно перестало действовать сердце, сильно болит левая рука, аппетита никакого, губы синие. Но голова ясная, речь не хуже обычной. Что делать? Я примчался из Москвы — не доделав своих мелконьких дел. До Алексея Васильевича к ней прибыл местный врач из детской санатории, вспрыснувший ей камфару.

января. Щемящее чувство к родному гибнущему человеку душит меня слезами. Хотел было отвлечь ее от мучительных мыслей — и стал читать ей рукопись «Бибигона» — и все боялся, что прорвутся рыдания. Она слушала очень внимательно — и указывала, где длинноты и вялости — но вдруг я увидел, что это тяжкая нагрузка для ее усталого мозга — и что я утомляю ее. Держится она только черным кофеем и ядами лекарей.