Очень смешно показывал, как в Латвию на писательскую конференцию приезжает представитель киргизской литературы только для того, чтобы сказать: «Мы, киргизские писатели, шлем вам пламенный жаркий привет» и т. д. Как за то, что он скажет эти шаблонные фразы, он получает подъемные, командировочные и т. д.

Хочет бросить пост председателя Литфонда. На 1954

прием к нему приходит дамочка — жаловаться, что литфондовская пошивочная мастерская испортила ей бархатный жакет. М-me Соболева одолела мельчайшими жалобами и т. д.

— Ой, какая повесть вертится у меня в голове.

За то время, что я не писал дневника, была репетиция переведенного мною и Таней Литвиновой «Судьи в ловушке».

Сдал книгу «Мастерство» для 2-го издания. Сдал месяц назад, а она лежит без движения в издательстве.

Принялся за книгу «От двух до пяти» — и за статью об Л. Пантелееве.

Погода прелестная, дивная. Хорошо в лесу в такую жаркую пору. Каждый день градусов 30 тепла — все пышно цветет и растет.

На 20-е число у меня назначен большой костер.

Вышел Колин роман «Балтийское небо», 1-ая часть очень хороша.

15 июня 54 г. Вчера Федин рассказывал, что, когда Поспелов вызвал к себе редакцию «Нового Мира» — по поводу нового «Теркина», — смелее всех держался Дементьев. Очень струсил Сергей Сергеевич Смирнов — и тотчас же стал от всего отрекаться. — Федин поправился. Уже не кажется таким немощным старцем, как месяца два тому назад. Я одновременно читаю биографию О. Генри, готовлю статейку о Пантелееве, работаю над «От 2 до 5», стряпаю передачи о Чехове для радио — о боже! как надоела мне эта пестрота.

М. Б-не лучше.

18 июня. Вчера был у меня Леонов. Рассказывал, что к нему пришли два студента Литинститута. Он думал: за литконсульта- цией — оказалось: «устраиваем банкет, нужны деньги — дайте сто рублей».

Сегодня был у Федина. Он правит стенограмму своего выступления в честь эстонцев. Заговорили об Эренбурге. «Я, — говорит он, — был в Кремле на приеме в честь окончания войны. Встал Сталин и произнес свой знаменитый тост за русский народ — и Эренбург вдруг заплакал. Что-то показалось ему в этом обидное».

По словам Федина, один из литераторов в кулуарах Союза назвал Эренбурга «патриархом космополитов».

Мы устраиваем костер.

Против романа Леонова «Русский лес» особенно яро выступали два писателя — Злобин и Дик. По этому поводу Леонов цитирует Лермонтова:

Рвется Терек, Дик и Злобин.

15 июля. Пятьдесят лет со дня смерти Чехова. Ровно 50 лет тому назад, живя в Лондоне, я вычитал об этом в «Daily News» и всю ночь ходил вокруг решетки Bedford Square’a — и плакал как сумасшедший — до всхлипов. Это была самая большая моя потеря в жизни. Тогда же я сочинил плохие, но искренне выплаканные стихи: «Ты любил ее нежно, эту жизнь многоцветную», то есть изложил в стихах то самое, что сейчас (сегодня) изложил в «Литга- зете».

Прошло 50 лет, а моя любовь к нему не изменилась — к его лицу, к его творчеству.

Около 10 сентября. Гостит Коля. Только что в «Знамени» прочитал М. Б-не окончание его «Балтийского неба» (в 9-й книжке). Слабее начала, но есть отличные куски. Все это время переписывал набело «От двух до пяти» — после того, как эта книжка выдержала 9 изданий!

Женился загадочный Гуля на не менее загадочной Тане Погодиной. Работает у меня Клара — хорошо, но мало. Был вчера Колосов, режиссер театра «Сатира», рассказывает об успехе в Новосибирске «Судьи в ловушке», переведенном мною и Таней Литвиновой. Посмотрим, как пройдет он в Москве! За это время я часто встречался с Леоновым, Фединым, но почему-то не записывал, некогда было. Теперь вновь возобновлю свой дневник. Ездил к Ек. Павл. Пешковой в Барвиху, — о, как тоскливо у нее в доме. Марфинька похудела, подурнела, и какое-то проклятье висит над домом, и так странно, что Екатерина Павловна, связанная эпохой с Короленко, Чеховым, Горьким — и не только эпохой, — теперь по горло в яме, где смрадная память Берии.

1954

Сейчас (6 октября) я в Узком, в комнате № 7. Все еще кропаю о Пантелееве. Ни одна статья в жизни не давалась мне с таким трудом. Здесь Зильберштейн и Ерусалимский. Оба рассказывают вопиющие вещи о делах в Академии Наук. По словам Зильбер- штейна, Бельчиков, пишущий мне такие нежные письма, — подлец, карьерист, невежда, когда баллотировали его в члены-корреспонденты, из 16 руководителей Пушкинского Дома только 4 подали голос за него. Остальные 12 против. И все же он прошел по воле В. В. Виноградова, который отлично знает цену Бельчикову и сам рассказывает анекдоты о его хитрости и скудоумии. Ерусалимский приводит еще более страшные примеры покровительства ученым ничтожествам.

8 октября. Говорит Зильберштейн о Бубеннове: 1954

сначала белая береза, потом белая головка, потом белая горячка.

Страшное известие: умер Збарский. Сообщил парикмахер, видевший «Медгазету». Я отказываюсь верить. В общей печати — ни слова.

15 октября. Вчера закончил статейку о Пантелееве: прежде мне легче было писать даже стихами, чем теперь прозой.

Целый месяц я выжимал у себя из мозгов эту крохотную статейку, тратя иногда больше 10 часов на ее писание, — лучшее доказательство того, как я болен и до чего я устал. Зильберштейн очень мил — пишет огромную статью о Николае Бестужеве, весь обложен книгами; два раза в день кормит собак Цыганку, Пальму и Аргуса — добывает им на кухне объедки. Все три собаки от него ни на шаг.

За стеной буря. «Буря воет в саду, буря ломится в дом»*. Сегодня минуло 13 лет, как мы уезжали в эвакуацию.

октября. Я в Барвихе через 13 лет. Публика скучная. Как и везде — все по вечерам ходят стадом в кино.

октября. Спал!!! Проснувшись, вспоминал старую Барвиху. И вдруг подумал: сколько покойников, — тех, кого я встречал здесь же говорящими, ходящими, взволнованными всякой жи- тейщиной. Видел я здесь 1) Димитрова (правда, с очень изможденным лицом), 2) артиста Щукина, 3) жену Заславского, 4) 5) двух дочерей Менделеева, 6) Збарского, 7) Феликса Кона, 8) Качалова, 9) Вл. Немировича-Данченко, 10) режиссера МХАТ’а Сахновского, 11) скульптора Меркурова, 12) А. Н. Толстого, 13) С. И. Мицкевича (старого большевика), 14) Массалитинову, 15) Эйзенштейна. И все они умерли, сгинули, лежат себе вне всякой житейщины. С иными я был близок (Качалов, Збарский, Щукин, Эйзенштейн), с иными много хохотал (Мер- куров), иных ненавидел (дочери Менделеева); все они были очень разные, а теперь они все одинаковые, и хохотуны, и скряги (Менделеевы), и таланты (Щукин, Качалов), совсем, совсем одинаковые — ...

Вчера заново переделал для «Литгазеты» статейку о Пантелееве. Переделываю «От 2 до 5» на основе рецензии А. Н. Робинсона, которая кажется мне одной из лучших рецензий, прочитанных мною в последнее время. Звонила мне Вера Вас. Смирнова, которой дали мою рукопись на рецензию. Очень хвалит.

1954 29 октября. Сегодня в «Правде» стихотворение

Симонова о том, что нужно улыбаться, — хорошее, но не в его жанре. Учиться улыбаться нужно у нашей китаянки, которая, если к ней обращаешься, улыбается и плечами, и ушами — вся.

31 октября. Воскресение. Вчера А. В. Померанцева рассказала мне о своих столкновениях с О. Б. Лепешинской (во время эвакуации). Лепешинскую она характеризует как хитрую, наглую, неопрятную, сварливую бабу, которая готова была делать скандал за то, что ей недодали трех коробков спичек.

Марина долго рассказывала мне по телефону о Жениных проделках.

1 ноября. Навалились на меня корректуры «Мастерства Некрасова» — и я с маху продержал 32 листа подряд — 512 стр. О, как не нравится мне эта книга — педантская, без широких масштабов, невдохновенная.

4 ноября. Тоска!! Переутомление! Нет ни одного человека, с которым хотелось бы перекинуться словом. Здесь есть писатель: Малашкин. Оказывается, он друг Шенгели, когда-то вступился за Андрея Белого, и Белый поцеловал его в уста, пишет работу о Брюсове и написал роман в пяти частях, под заглавием «Кремлевские звезды». Впрочем, пять томов — это только начало, впереди еще томов пятнадцать.

Что делать? От тоски, от корректур, от безлюдья, от сознания полной своей неприкаянности — я побрел к Екатерине Павловне Пешковой — которая живет в деревне Барвихе на собственной даче (дача Горького). Сколько ей лет? лет 78, а она бодра, возбуждена, эмоциональна, порывиста. Недавно в Лит. музее был, оказывается, вечер Чехова и читались письма Станиславского к Чехову — «такие дивные, такие благородные, милые, что я была очарована чуть не до слез. И какие талантливые воспоминания Ольги Леонардовны о смерти Чехова: он здесь лежит, в номере гостиницы, похолоделый, а в окно врывается чудесное летнее утро — та природа, которую он так любил… — И тут же была прочтена речь, которую Станиславский сказал при открытии памятника Чехову в Баденвейлере, — чудесная речь, очень молодая, волнующая. Я так была взбудоражена всем этим, что, когда Дарья заехала за мною и я села в машину, Дарья говорит: “Бабушка, что с тобою?..”»

Потом заговорила о Серго*. «Хлопочу, бегаю в прокуратуру, но Руденко меня не принимает, а ведь Серго не имел к отцу никакого отношения, и это была такая пара, так они лю- 1954

били друг друга (и побежала, принесла фотографию). А нам уже нельзя жить широко, ведь мы уже не получаем гонорара за книги Алексея Максимовича, срок прошел, оказалось, что мы жили не по средствам, приходится бросить дачу, жить в городе… Жалко правнуков, им так хорошо за городом.» Но потом отмахнулась от личного и стала говорить про издание писем Горького к ней: вот вышла книжка «Письма Марии Павловны Чеховой» с ее примечаниями, а мне не позволили.

5 ноября. Спал без порошков. Вечер[ом] ходил гулять в тумане, заблудился, прошел 3 или 4 километра, не встретил ни одного человека. Туман мягкий, добрый, слезящийся, на пруде кричат лебеди и где-то далеко на том берегу какие-то девушки кричат разноголосо невнятную песню. Чудесное письмо от Берестова. Колин роман передавали по радио.

Читаю князя Вяземского. Он почти не поэт, но он близок мне тем, что люто страдал бессонницей. Пытка бессонницы отлично выражена во многих его стариковских стихах:

И сколько диких дум, бессмысленных, несвязных, Чудовищных картин, видений безобразных, То вынырнув из тьмы, то погружаясь в тьму, Мерещится глазам и грезится уму!

Но есть у него и апология бессонницы:

Зачем нам спать? когда потом Мы вдоволь выспаться успеем! Когда б я с счастьем был знаком, О, как бы сон я ненавидел! На клад мой, на святыню, в нем Я посягателя бы видел. Страдальцу сон же не с руки.

Хороши стихотворения «Кибитка» и «Брайтон».

8 ноября. Была Лида. Погода изумительная. Гуляли над прудом, читали. Я прочитал ей главу о сказке, которую сейчас сочиняю для книги «От двух до пяти» — не главу, а план. Она одобрила. Она вчера кончила книжку (или статью) о Георгиевской*.

11 ноября. Теплынь, благодать. Принесла Клара корректуру «Мастерства» с дурацкими требованиями очень тупой редакторши. Продержал 10 листов — и смертельно устал. Одно приятно: от цензуры строгий приказ: не хвалить русскую литературу в

1954 ущерб иностранным. Вычеркнули то место, где Чер

нышевский говорит «Филдинг хорош, но все же не Гоголь». Вообще объявлена война шовинизму. Говорят: в кино показывают Рим, Париж не в виде грязных лачуг бедноты, а — лучшие здания, памятники и т. д. Это тоже приятная новость.

12 ноября. Был вчера профессор. Сказал: «вы молодец. Еще лет пять проживете». А я похолодел от ужаса.

ноября. Позвонила Лида: только что вернулась из ссылки Катя Боронина. Совершенно оправдана. Второй раз в жизни мне случается выхлопатывать для нее освобождение.

Был вчера у Катерины Павловны Пешковой. Говорит, что у них у всех, у семьи Пешковых, полное безденежье. Кончился срок авторских прав. Она надеялась получить гонорар хоть за книжку писем Горького к ней — которая выходит в Госиздате, но оказывается, что ей за книжку ничего не следует. В рваной шубейке, в «обдрипанном» садике она производила впечатление безвыходно бедной. Кран на кухне заткнут тряпками, каплет, испорчен… Хлопотала о Серго, ей сказали в прокуратуре: «это не от нас зависит, но дело его кончится в этом году. Ждите». Марфинька с горя принялась учиться водить машину.

ноября. Вчера ездил в Колонный зал — выступать на предсъездовском детском утреннике. Сидел рядом с Михалковым — милым, веселым. Михалков рассказал мне, что, когда его Андрону было 6 лет, к ним пришла Рахиль Баумволь, и Андрон сказал:

В гости к нам пришла Рахиль И в глаза пустила пыль. Из-за этой пыли Я не видал Рахили.

Третьего дня женился Гуля на Тане Погодиной.

Кем теперь приходится вам Н. Ф. Погодин? — спросил Михалков. И ответил:

Собутыльником.

Прочитал ребятам вторую часть «Дяди Степы» — «Дядя Степа — светофор», прелестно, очень талантливо.

Председательствовал Л. Кассиль.

Был на минутку дома. Видел Катю Боронину. Такое впечатление, будто ее только что переехал грузовик. В каких-то отрепьях, с одним поврежденным глазом, с хриплым голосом, изнуренная базедом — одна из сотен тысяч невинных жертв Берии. Я рад, что мне посчастливилось вытащить ее из ада. Говорит 1954

про Евг. Бор. Збарскую — что та прекрасно вела себя в лагере.

Взял с собою в машину Колю с Митей и Марину. День яркий, солнечный, невероятный. Коля рассказывал про свадьбу Гули. Какая это была страшная пошлость. Были Штейны, Спешневы, Русланова со своим генералом. Говорят, о Колином романе есть рецензия в «Новом Мире».

«Шуба с Збарского плеча» — говорят про пьесу Штейна, написанную им по сюжету Збарского.

Коля дал мне ряд советов по поводу Съезда, который переносится на декабрь.

[Наклеена вырезка из газеты. — Е. Ч.]:

ПИСАТЕЛИ В ГОСТЯХ У ШКОЛЬНИКОВ

Вчера, 14 ноября, в Колонном зале Дома союзов состоялся утренник – школьники Москвы встретились с писателями. К ученикам 3-6-х классов пришли детские писатели К. Чуковский, Н. Носов, Л. Кассиль, С. Михалков, Ю. Яковлев, Я. Тайц, А. Алексин, Е. Ильина, Л. Воронкова и другие.