5 декабря. Был с Фединым у Пономаренко. Он 1953

больше часу излагал нам свою программу — очень простодушно либеральничая. «Игорь Моисеев пригласил меня принять его новую постановку. Я ему: “вы меня кровно обидели”. — Чем? — Какой же я приемщик?! Вы мастер, художник — ваш труд подлежит свободной критике зрителей — и никакие приемщики здесь не нужны… Я Кедрову и Тарасовой прямо сказал: отныне ваши спектакли освобождены от контроля чиновников. А Шапорин… я Шапорину не передал тех отрицательных отзывов, которые слышал от влиятельных правительственных лиц (Берия был почему-то против этого спектакля), я сказал ему только хорошие отзывы, нужно же ободрить человека… Иначе нельзя… Ведь художник, человек впечатлительный» и т. д., и т. д., и т. д. Мы поблагодарили его за то, что он принял нас. «Помилуйте, в этом и заключается моя служба» и т. д. Говорили мы о необходимости переиздать книжку «Воспоминаний» Тихонова — и о памятнике Алексею Толстому, который из-за бюрократической волокиты стоит где-то на задворках, и мальчишки швыряют в него камни. Министр обещал исполнить наши просьбы, невысокого роста, коренастый, звук г произносит как h.

Всеволод Иванов и Федин были вчера у Фадеева, здесь же, в Переделкине, и знатно напились. «Я сегодня проснулся, — рассказывал Вс. Иванов, — и так мне стало жалко Александра Александровича, что он не выпил ни рюмки вина». Фадеев обещает вступиться за «Ломоносова», обруганного всеми газетами.

21 декабря. В Переделкине 10° мороза. Погода мягкая, — пожалуй, даже слишком. Из-за того, что Гослит предательски отказался от второго издания моего «Мастерства», я в этом году пустился во все тяжкие и стал заниматься мелочишками: 1) заново переработал «Робинзона»; 2) перевел с Таней Литвиновой Фил- динга «Судья в ловушке»; 3) переделал «Доктора Айболита»; 4) заново перевел кое-что из Уитмена и переработал старые переводы (причем, обнаружилось, что Кашкин — пройдоха, а Мендельсон — тупица); 5) переделал «Бибигона»; 6) написал воспоминания о Житкове и Тынянове; 7) написал статью «Принципы текстологии Некрасова»; 8) проредактировал трехтомник Некрасова для Гиза; 9) проредактировал трехтомник Некрасова для «Огонька»; 9) написал для «Огоньковского» издания три листа вступительной статьи; 10) проредактировал Некрасова для «Детгиза»; 11) писал статейки для «Литгазеты» и «Огонька». Все это «мура и бле- кота», как любил выражаться Зощенко. Это — самоубийство. С 1-го января, если буду жив, возьмусь за большое: переработаю на

1953 основе учения Павлова свою книгу «От двух до пя

ти», переработаю в корне «Воспоминания о Репине». Благо у меня теперь прекрасный секретарь — Клара Израи- левна Лозовская, очень старательный, неглупый человечек.

Третьего дня праздновали 10-летие со дня смерти Тынянова. Три щита с его произведениями и портретами, зал набит битком, — но со стороны заправил Союза саботаж: ни Симонова, ни Леонова, ни Федина, ни Фадеева.

Председательствует такой маломощный (с точки зрения начальства) человек, как Всеволод Иванов. Эренбург не явился, но прислал статью — вернее, письмо на 3-х страничках во славу Ю. Н. Юбилей, по существу, устроен сестрой Юрия Николаевича — женой Каверина — и самим Кавериным. Если бы у Тынянова не было в Союзе Писателей родственников, поминки были бы еще беднее. Я четыре дня писал свой краткий доклад о нем — и сейчас вижу, что не сказал о Ю. Н. и десятой доли — о его гордости: он никогда не метал бисера перед свиньями, о его принципиальности, о его верности друзьям и т. д.

Жаль, что, торопясь в Переделкино, я не слыхал ни Шкловского, ни Андроникова, выступавших после меня. Лидина статья «Гнилой зуб»* (о сюсюкателях в детской литературе) так понравилась тамошней редакции, что ее (статью) выносят на первую полосу. Честь небывалая для статей о детской литературе.

«Знамя» все еще мурыжит Колин роман. Роман должен был пойти в 1953 г., отложили на январь 1954, а потом на февраль, теперь — на март.

Был вчера у Федина. Федин клянется, что он не получил приглашения на тыняновский вечер. Фадеев опять «исчез из дому». Домашние в ужасе — вино для него смерть.

22 декабря. Мы сидели вчера с Павликом Буниным, который не столько талантливо, сколько бойко рисовал мой портрет, — очень мешая мне заниматься. Вдруг на улице забренчал «маленький набатик» — кто-то, пробегая, стучал одной железкой о другую. Мы глянули в лес — колоссальный костер до самой верхушки деревьев — одного сплошного красного цвета. Мне показалось, что горит дом Назыма Хикмета, где прежде жил Евг. Петров, — только что отделанный. Но нет, — он цел, а горит дом Н. С. Тихонова. Пробираемся по снегу туда. Гуси, утки, куры мечутся у забора, ничего не понимая. Вдалеке стоит машина («Зим») Н. С. Тихонова — в ней сам Тихонов, без шапки, без пальто, обвязывает руку Марии Константиновне бинтом и целует ее, утешая. Загорелось наверху, в чердаке. Из-за труб. Мария Константиновна бросилась наверх — спасать рукописи Н. С. и все его книги об Индии (он 1953

собрал целую коллекцию индийских книг) — и обожгла себе руку, и теперь без платка сидит в машине и очень беспокоится о «тете Маше». Здесь-то и проявилась ее обычная философия: «черт с ними, с вещами!» Когда шофер хотел войти в дом, чтобы вынести какую-то редкую вазу, она сказала: «ничего не нужно спасать, пусть горит — ведь балка может свалиться, убьет». И с обычным своим оптимизмом:

— Хорошо, что случилось не ночью, погибли бы все непременно. Чудесно, что я не прихватила с собою Вареньку.

Пришел Федин. Снял с себя кашне, надел ей на голову. Тихонов стоек, угрюм. Пропали книги. Часть книг — не знаю каких — очутилась на улице. Мы с Ниночкой Фединой внесли их в машину. Приехала московская пожарная команда и перекрестными могучими струями потушила пожар. Низ остался благодаря этому цел, а верх — погиб.

Мне всю ночь снился Чехов. Будто я разговариваю с ним, и он (я даже помню, каким почерком) внес поправки в издание Госли- та. Проснувшись, я еще помнил, какие поправки, но теперь, через час, забыл. Ну вот и

1954 год

1 января. Как это ни странно, я дивно спал — заснул в 10, встал в 4.

Статья Лиды о детской литературе все еще гремит. Незнакомые люди звонят, благодарят, поздравляют.

Корректура статьи для «Нового Мира» — получена. Почему-то меня к этой статье не тянет. Хочется писать воспоминания о «Потемкине», о «Сигнале», о «Репине». Урву ли свободное время?

Сегодня в театре Станиславского идет «Айболит». Я обещал выступить перед спектаклем.

11 января. Мороз — 22°. Весь день в городе. 1954

«Правил» — то есть портил свою статью «От дилетантизма к науке». Дементьев предложил мне ряд изменений, которые я вначале принял без большого раздумья, но ночью решил во многих местах восстановить Status Quo ante³⁴. Из-за этого двойная корректура — сначала «по Дементьеву», потом «назад к Чуковскому».

Оттуда в «Огонек». Я страшно недоволен своей статьей (вступительной). Она шаблонна, составлена из старых клочков. Я бы ее переделал, но Клара больна, без машинки не поправишь. Я и сдал «так».

Звонила Людмила Толстая: освободили мужа Надежды Алексеевны Пешковой — Николая Федоровича!!! Хорошо, что не всех троих! Она же сообщила мне, что Пономаренко распорядился переиздать книгу Александра Николаевича Тихонова — по нашей просьбе.

15 января. Вышла книжка моих сказок; я купил себе валенки; замучился с корректурой статейки, намеченной во второй номер «Нового Мира» — в верстке оказалось много ошибок; получил из Минска письмо, что в первом квартале выйдут и там мои сказки; сдал третий том Некрасова в «Огонёк» (последние страницы — комментарии).Получил от Рейсера письмо, что ленинградская секция критиков выдвинула мою книгу «Мастерство Некрасова» на Сталинскую премию (?!).

Видел «Фауста» Пастернака. Есть удачные места, но в общем — неровно, с провалами, синтаксис залихватский, рифмы на ура.

Из театра сатиры позвонили, что наш перевод (мой и Тани Литвиновой) пьесы Филдинга* прошел уже цензурные мытарства.

Хочу сейчас же приняться за книжку о Репине.

Женя, обладающий гениальной памятью, все же никак не может вызубрить александрийских стихов Некрасова «И вот они опять, знакомые места…». И зачем дают школьникам учить эти нетипичные для Некрасова, французистые, ходульные вирши, когда есть «Коробейники», «Филантроп», «Мороз, Красный нос».

17 января. Вчера весь день прошел бесцветно и бесплодно. К вечеру меня потянуло к Федину — пришел, и вдруг все встретили меня как долгожданного — как будто знали, что я приду — вот он!

1954 вот он! Оказывается, Н. С. Тихонов, Алянский, Фе-

дин и Брайнина очень горячо и светло говорили обо мне — Николай Семенович сейчас произнес в мою честь тост, Федин тоже и Алянский — тоже — и я от непривычки чуть не расплакался. Впрочем, Н. С. произнес около десятка тостов — обнаружив гениальность тамады.

Рассказывал Тихонов о Джессике Стрит, которая все время говорила на конгрессах от лица рабочих австралийской металлургии. Ей указали, что она давно уже не имеет никакого отношения к железоделательной промышленности. Но Эндикот посоветовал ей:

— Сошлитесь на железный занавес. Все говорят, что между СССР и другими странами железный занавес, вот и скажите, что вы в этом занавесе делаете маленькие дырочки…

Вспоминал Юрия Николаевича Тынянова. Память у Николая Семеновича феноменальная. Он помнит, как мы гуляли с ним к Бабьему Гону в двадцатых годах в Петергофе — и все, что мы говорили тогда.

Хотел взяться за книжку «Мастерство» — но потерял тот экземпляр, где сделаны мои поправки. А Клара не идет. Неужели продолжает болеть?

Снег. Метет со вчерашнего вечера. Встретил Катаева — весь засыпан снегом, коричневая фетровая шляпа, щегольское пальто. Лицо молодое, смеющееся, без обычной отечности. Похвалил мою статью о текстологии — в будущем «Новом Мире». Идет к телефону в контору. — «Эх, завел бы я телефон дома, да жена, да дочь… целый день будут щебетать без умолку. Посадить бы стенографистку — о чем они говорят, боже мой!»

Написал рассказ о Максе Волошине — и о жене его Марии Степановне. «Я три года наблюдал ее в Коктебеле. Святая женщина, а отдала свою душу вздору. Я вывел их под псевдонимами, но узнают, и больше мне в Коктебель нет пути*. Пьесу о бездарном писателе, который бездельничал 25 лет — и справляет юбилей, я все никак не могу начать… нет персонажа, в крайнем случае возьму Всеволода Иванова. Прочтите его пьесу “Бронепоезд” — ведь фитюлька, ерунда — а Тамара раздула».

Я сказал ему: что? писатели! Но сколько есть академиков, не имеющих научных трудов! Ну, напр., член-корреспондент Его- лин, академик Майский и др.

Катаев: Чтобы сделать вам приятное, введу в пьесу члена- корреспондента.

Я забыл приписать, что Тихонов рассказывал о своем разговоре с Неру. «Об этом разговоре я мечтал одиннадцатилетним мальчишкой. Я писал тогда об Индии и рифмовал: “па- 1954

год” и “на год”. И все мои индийские книги сгорели. Но ничего, они тут (и он указал на лоб). Я так знаю Индию, что, когда в Пешаварском музее гид не мог объяснить, почему сабли (экспонаты) имеют такой-то изгиб, я объяснил гиду, и все обомлели».

22 января. Умер Пришвин. Умер Горбатов. В Гослите объявили, что берут к изданию мой и Танин перевод пьесы Филдинга.

Только что был у меня Леонов. Говорит, что сегодня как раз закончил переработку своего романа для отдельного издания.

По словам Леонова, в том доме, где жил Берия, будет детский дом. Недавно Леонов обедал у Суркова: был дан обед в честь чилийского поэта, забыл имя, и там был Тихонов — и Леонов очень похоже показал, как смеется Тихонов (дипломатически, как смеются послы и министры) — всякой фразе, сказанной гостем. «Вы были в Большом театре? Хо-хо!» — «Вам понравилось? Хо-хо-хо?» Очень похоже.

29 января. Радости: 1) был у Збарского, видел Евг. Борисовну, Бориса Ильича. В маленькой комнатке у Левы. Евг. Б-на, преображенная страданием, светлая. Б. И. похудевший, как после смертельной болезни. Круглый стол, пирожки, пирожное («вот твое любимое, с кремом», говорит Евг. Б.). Она уже отбывала «лагерь» в Мордовии, а он был еще под следствием. Его держали в одиночке на Лубянке. Он даже не знал, что умер Сталин, он не знал о предательстве Берии. Когда его стали брить и потребовали квитанции, выданные ему при аресте, он подумал: «конец!» — а его повели к генерал-прокурору Руденко, который сказал ему: — Садитесь, товарищ Збарский! — Чуть Збарский услыхал слово «товарищ», слезы хлынули у него из глаз, и он понял, что начинается чудо. Ему вернули все ордена, все звания. (И сейчас вновь представили к Сталинской премии за учебник по химии.) У него было на двести тысяч облигаций, и, возвращая их ему, канцеляристка стала выписывать:

0.03759, серия 612

и т. д. мелкими купюрами. Это отняло час. Он так рвался на свободу, что сказал канцеляристке:

Жертвую эти облигации государству.

Нет, погодите:

0.0971216 серии 314

1954 и т. д. Эти минуты, когда он, освобожденный, оправ

данный, ехал домой, ради них стоит жить. Он рвался, чтобы увидеть жену, детей.

Лева переродился. Из балованного кронпринца он стал внимательным, вдумчивым, сердечным и чутким. Жена у него прелестная.

Я был с М. Б., она слушала их рассказы с огромным волнением. Евгения Борисовна была в лагере с Катей Борониной. Катя не знает, что умер Сережа*.

Вторая радость: вчера (или третьего дня?) меня в Союзе Писателей единогласно выдвинули на Сталинскую премию, чего почти никогда не бывает. Но выдвинули и Жарова, и Либединского, и Панферова.

6 февраля. Были Каверин и Лидия Николаевна. Они тоже в восторге от статьи Лифшица о Мариэтте Шагинян. Повторяют наизусть:

Мы яровое убрали, Мы убрали траву, Ком се жоли! ком се жоли! Коман ву порте ву?*

Куда я ни пойду, всюду разговоры об этой статье*. Восхищаются misquotation³⁵. «Над вымыслом слезами обольюсь» и «Кто ей поверит, тот ошибется»*. Но есть ханжи, которым «жаль Мариэтту». Самые несхожие люди: Макашин и Т. Спендиарова. Говорят, что Мариэтта предприняла ряд контрмер. Был в Комитете по Сталинским премиям: они требуют 20 книг «Мастерства», а у меня только 8. Вышла ко мне Евгения Книпович, подала крошечную ручку — «пожалуйста, достаньте, мы пытались достать, нигде ни одного экземпляра».