Лег в 11 1/2 ночи и заснул без порошков. Читаю «Отечественные записки».

30 VI 1953. Сейчас в 8 часов утра Катаевы отбыли в Крым. Видел с балкона, как они укладывались.

Прелестное письмо от Твардовского.

1 VII 53. Пришел ко мне милый Федин, принес «Новый Мир» с рецензией Жданова*. Рецензии я не читал — чтобы не волноваться, но Федина полюбил еще больше. — Встрял в Филдинга, кажется, зря. Встретил у телефона Ермилова — к моему удивлению, он сказал: «Вы написали чудесную книгу о Некрасове».

Но я ни с кем не согласен — ни с Твардовским, ни с Ермиловым, ни с Ждановым. Книга моя плохая, в десять раз хуже, чем была бы, если бы меня не заставили работать одновременно над XII томом!

7 июля. Корректуры: школьного Некрасова, 1953

III том Гослитского (2-ая корректура), II том Гослит- ского (3 корректура), всего около 70 листов. Переутомление, тошнота, рвота от мозгового напряжения. Работал часов 20 подряд, именно потому, что эта работа мне так ненавистна и я хочу поскорее от нее отделаться.

Был вчера с Фединым у Ираклия. Об Ираклии думаешь равнодушно, буднично, видишь его слабости — и вдруг он за столом мимоходом изобразит кого-нибудь — и снова влюбляешься в него, как в гения. Вчера он показывал Бонч-Бруевича на поминках Цяв- ловского. Бонч-Бруевич в поминальной речи стал рекламировать свой Лит. музей, бранил сменившего его директора, который готовил прежде морс или сидр — (и забыл о Цявловском), показывал И. А. Новикова, прочитавшего на поминальном вечере, посвященном Цявловскому, стихотворение Пушкина «Я памятник себе воздвиг нерукотворный» — утверждая, что это стихотворение прямо относится к Цявловскому. Потом речь Павленко в Тбилиси о нем, об Ираклии, потом Всеволод Иванов, выступавший перед четырехтысячной толпой без микрофона. Федин торопился уйти, Варенька, играя с Экой, промочила себе ноги, но уйти было невозможно, и он остался, очарованный.

10-го июля. Пришел Гудзий, принес № 7 «Знамени», где рецензия о «Мастерстве Некрасова». — Мы пошли к Сельвинскому, с ним — к Ираклию. Говорили они о Берии, гадали о Берии, проклинали Берию, ужасались Берией, так что мне наконец стало скучно, как ребенку в церкви. К счастью, Ираклий (с обычной своей осторожностью) даже не упомянул об этом деле, но зато дивно показал Фадеева. Даже веки стали у него закрываться, как у Фадеева, — и мне даже показалось, что он сразу стал седым, как Фадеев. Он улавливает ритм, который есть у каждого человека, — воссоздает его атмосферу. Все работы Ираклия — на оттенках и тональностях, а когда он на эстраде, оттенки исчезают, и выходит даже не слишком талантливо.

Филдинг — мы с Таней посидели над ним часа четыре — и вышел 1-й акт как будто недурной.

12 июля. Приехала Тата с Машенькой.

Мне вспоминается сын Берии — красивый, точно фарфоровый, холеный, молчаливый, надменный, спокойный; я видел его 29 марта, у Надежды Алексеевны на поминках по Горькому. Тамара Влад. (жена Всеволода) подняла тогда бокал за «внуков Горького» — то есть за Берию и мужа Дарьи. Что теперь с его надменно- 1953 стью, холеностью, спокойствием? Где он? Говорят,

Марфа беременна. Говорят, Катерина Павловна тщетно пытается к ней дозвониться. Дикая судьба у горьковского дома: — от Ягоды до Берии — почему их так влечет к гепеушникам такого растленного образа мыслей, к карьеристам, перерожденцам, мазурикам? Почему такие милые — простодушные, — женщины, как Катерина Павловна и Надежда Алексеевна, — втянуты в эту кровь?

14 июля. Выдумана девочка Кукрыникса — очень плохая — с которой Машенька и сравнивает себя. «Это Кукрыникса ходит по мокрой траве, а я всегда по сухой». «Это Кукрыникса воняет, а я пахну». Полна желаний поступать нормативно, без всяких отклонений от устава: умываться вовремя, здороваться со старшими, не есть сырых ягод и т. д. Всякое взрослое «нужно» — для нее высший закон. Голос хриплый, лицо простонародное, в 2000 году ей будет всего 50 лет, чего я, к сожалению (но не очень большому), не могу сказать о себе.

17 июля. Вчера статья Бурсова в «Правде» о моем «Мастерстве». Люди поздравляют меня, а статья кособокая и мутная. Конфликт по поводу «Song of Joys»[31] Уитмена. Никогда не думал, что Кашкин способен на такой подлый поступок: он взял мой новый исправленный перевод — этой песни — исправил по моему переводу свой — и все же настаивает, чтобы взяли его перевод, хотя мой сделан гораздо раньше.

Маша так любит всякую «норму», всякое правило, что когда Люша передала ее мне через окно, она заплакала, убежала обратно в комнату и вышла через дверь.

Был вчера на подготовке Короленковского юбилея. Пришла бодрящаяся Екатерина Павловна, очень осунувшаяся за эти дни, когда ее зятя (или тестя?) именуют на весь мир подлецом. Я передал поклон Надежде Алексеевне и Дарье, и это вышло неуклюже.

С 18 по 26 был болен: грипп и желудочная немощь. Исхудал, постарел ужасно. Навещал меня Андроников. Дивный созданный им образ Фадеева. Показывая его, Андроников выпрямляется, словно проглотив аршин, напруживает шею, закидывает голову, шагает сквозь толпу приветствующих его литераторов, как сквозь чащу кустарников, ни с кем не здоровается, не отвечает на многоголосое: «Здравствуй, Саша», «Здравствуйте, 1953

Ал. Ал.», — и вдруг видит в сторонке уборщицу: здравствуйте, тетя Маруся…

Был у меня Каверин. Он сообщил, что Зощенко принят в Союз Писателей, что у него был редактор «Крокодила», просил у него рассказов и заявил, что покупает на корню всю продукцию. Какое счастье, что Зощенко остался жить, а ведь мог свободно умереть от удара — и даже от голода, т. к. было время, когда ему, честнейшему и талантливейшему из сов[ременных] писателей, приходилось жить на 200 р. в месяц! Теперь уж этого больше не будет!

Вчера в телевизоре показывали чеховские фильмы изделия «Белорускино» — ужас, измывательство над Чеховым, каждый образ размазан, педализирован, фактура дряблая, пухлая, нечеховская.

Был еще раз Андроников, показывал переутомленного Симонова — у которого даже веки не поднимаются от усталости, даже волосы какие-то усталые.

14 сентября. Дождь сплошной, беспощадный. Франц Фран- цевич вновь перекопал площадку для посадки клубники — но сажать невозможно: площадка превратилась в жидкую глину. Целый день у меня болела голова, к вечеру я под ливнем пошел к Андроникову. Он в крошечном, но умном и элегантном своем кабинете сидит над комментариями к Лермонтову, издаваемому «Огоньком». Комментарии очень интересны, есть новые даты, замечательно истолкование послания к Мятлеву «На наших дам морозных…». Ираклий убедительно доказывает, что Лермонтов здесь ориентируется и на слово мороз, и на французское слово morose³². О стихотворении, которое считалось посвященным Сен- ковскому. Очень четкие чеканные примечания, которыми Ираклий поглощен всецело.

Вчера был у меня Леонов. Встретился с Алянским и сразу потух. Он терпеть не может беседовать со мной при посторонних, только с глазу на глаз.

18 сентября. Сны! Сны! Снилась мне Мария Борисовна: мы вместе с нею и Б. Л. Пастернаком где-то в ресторане — собираемся на именины Елены Григ. Гуревич. Где-то на Мещанской — вход с улицы, у входа швейцар, М. Б. везет Елене Григорьевне резиновый зонтик прямо из Китая, весь раскрашенный. Я помню даже

1953 картинки на нем, помню его запах, он и до сих пор

для меня так же реален, как и это перо, что я держу

в руках.

Я болен, простужен, никого не вижу. Был, впрочем, Нилин — говорил очень много о Маленкове — с восторгом: «Маленков явился на секретариат ЦК. Его встретили обычными аплодисментами. Он сказал: “Здесь не Большой театр, и я не Козловский”».

Весь день безвыходно работал, и как будто зря, — над статьей о текстологии.

20 сентября. Чудесный жаркий день. Съехалось все мое внучье: Люша, Гуля, Митя.

Был у Катаева по делу Житковой — то есть Веры Арнольд, которая просила меня передать ему письмо: хочет, чтобы он написал о Борисе. Катаев рассказал мне содержание своей будущей пьесы, которая называется «Членский билет», — о жулике, который 25 лет считался писателем, т. к. состряпал какую-то давно забытую ерундистику в молодости. С тех пор он ничего не писал, но все по инерции считают его литератором. Он известен. Его интервьюируют, он читает лекции в Литинституте, передает им свой «творческий опыт». Готовится его юбилей. Главное участие в подготовке юбилея принимает он сам. Все идет гладко. В каком- то писательском поселке он хочет получить участок для дачи. Ему охотно дадут, но просят предъявить членский билет. А билет утерян. Он пытается достать в Союзе Писателей дубликат. Но там заведен порядок: потерявший билет обязан представить все свои труды; и если о них будет дан благоприятный отзыв — его примут в члены Союза. А у него никаких трудов нет, и представить ему нечего. Он совершенный банкрот. Юбилей срывается. Его враги торжествуют. И… вдруг он находит свой членский билет! Ура! Больше ничего и не требуется. Начинается юбилейное чествование. Депутации приходят с венками, пионеры с галстуками и т. д., и т. д. Товарищи, никогда не теряйте членских билетов.

Читает Горького: какой драматург! Егор Булычев — гениально! — «К. И., нет ли у вас Карла Маркса 1-й том? Нужно для семинара». Катаев в университете марксизма-ленинизма. И готовит уроки.

Был Алянский. Благодарит за хлопоты о Ниночке. Но сделать для нее я, в сущности, ничего не мог, если не считать того, что я посодействовал ему достать письмо у его друга Федина.

13 октября. Чудесный солнечный день. У М. Б. хорошее настроение. Сажает малину возле гаража. Тут же бегает Таничка, дочь сторожихи, возит в грузовичке шишки и ли- 1953

стья. Подошел башкир, студент, без шляпы, разговорились. Крепкие белые зубы, милая улыбка. Душевная чистота, благородство, пытливость. Знает Пушкина, переводит на башкирский язык Лермонтова. Простой, спокойный, вдумчивый — он очень меня утешил — и как-то был в гармонии с этим солнечным добрым днем. Учится он в Литинституте, слушает лекции Бонди. Почему-то встречу с ним я ощущаю как событие.

Сейчас продержал корректуру Уитмена, сочинил стишок для пьесы Филдинга — закончил опостылевшую мне статью о текстологии Некрасова. Меня даже самого испугала моя versatility³³. А тут — воспоминания о Житкове и прочие жанры.

Видел Еремина — говорит, что второе издание «Мастерства» — дело решенное. В Детгизе корректура моих «Сказок» — как жаль, что там нет наиболее оригинальной моей сказки — «Бибигон». Я недавно отыскал ее и прочитал сызнова — как новую. Вот старость! — не помнил из нее ни одного стиха. Все забыл. И читал ее так, словно она чья-то чужая. За что истребили ее, неизвестно. Если бы ее написал иностранец и ее перевели бы на русский язык, все печатали бы ее с удовольствием.

20/Х. Был у Федина. Говорит, что в литературе опять наступила весна. Во-первых, Эренбург напечатал в «Знамени» статью*, где хвалит чуть не Андре Жида («впрочем, насчет Жида я, м. б., и вру, но за Кнута Гамсуна ручаюсь. И конечно: Пикассо, Матисс»). Во-вторых, Ахматовой будут печатать целый томик — потребовал Сурков (целую книгу ее старых и новых стихов), в-третьих, Боря Пастернак кричал мне из-за забора (у Вари, внучки Федина, скарлатина, поэтому к нему боятся входить; Тамара Владим. боится за Антона и всех напугала): «Начинается новая эра, хотят издавать меня!»... О, если бы издали моего «Крокодила» и «Бибигона»! Я перечел «Одолеем Бармалея», и сказка мне ужасно не понравилась. Федин только что сдал шестой том Собрания своих сочинений. У него машина в ремонте, он взял из города такси и разговорился с водителем. Водитель рассказал ему, что он незадолго до этого возил писателя — автора «Белой березы». Тот был пьян, и когда таксист потребовал у него денег, тот не дал ни копейки, ударил его по лицу и выбил зуб — таксист узнал у лифтерши его адрес, пошел к его жене, жена заплатила по таксе, и шофер ушел, не стал жаловаться — черт с ним! Кроме того, ему, шоферу, нравится «Белая береза».

1953 25 октября. Был у Федина. «Мучил» Вареньку,

«перепиливал» ее ладонью пополам, «отрывал» ей уши, «отвинчивал» нос. И все эти муки она переносила с радостью и требовала еще. Федин в восторге от пастернаковского стихотворения «Август», которое действительно гениально. «Хотя о смерти, о похоронах, а как жизненно — все во славу жизни».

7-8 ноября. Октябрьские праздники провожу в Переделкине. Одни с Люшей. Кошка разбила тарелку, у нас украли перекладину для ворот, Женя разбил горшок цветка, — словом убытки, убытки. После чистки леса в лесу остались большие охапки сучьев, которые я с оравой мальчишек, Жениных приятелей, таскаю из лесу. Погода сухая, морозная, снегу нет. Я правлю корректуру Уитмена, правлю статейку о Житкове, вожусь с текстологией — и должен заняться вступительной статьей к собранию сочинений Некрасова. — Роман Леонова «Русский лес» оказался тусклым, витиеватым и безжизненным. Пинг-понг у нас в столовой.

ноября. Люша сдала последний государственный экзамен на пятерку. Тата защитила диссертацию. Гуля, тайно взяв у родителей ключ от машины, посадил в нее своих приятелей и потерпел катастрофу: на него налетел троллейбус. Коля покарал его сурово: отнял у него шикарный костюм и заставил его починить измятую машину на свой счет, пусть продаст все свои фотоаппараты и на вырученные деньги произведет ремонт испорченной «Победы».

Женя ставил силки для птиц. В лесу божественно: крупича- тый снежок. Сдал «Робинзона», отделываю Уитмена, пишу вступительную биографию Некрасова, сплю под мединалом.

Марии Борисовне лучше!

ноября. Пишу проклятое предисловие к трехтомнику Некрасова в «Огонек». Застрял на 24 стр. — и ни с места. М. Б. — лучше. Был у Каверина. На нем «новые веяния» отразились ярче всего: его роман («Книга»), сильно искаженный и редактором журнала, и редактором издательства, теперь печатается без всяких купюр — с быстротой феноменальной.

Был у Этл Квитко. Она говорит, что ее отец — под Хабаровском, что он жив и, кажется, здоров*. Мать тоже переносит свое горе стоически. Лида пишет фельетон для «Лит. Газеты» против ханжества в детской литературе. От Фадеева письмо, где между прочим добрые слова о моем «Мастерстве». Завтра мы с Феди- ным идем к Пономаренко — хлопотать о Тихонове (А. Н.).