Федин утверждает, что Дора Сергеевна давно уже знала, что у нее рак, но скрывала от них свое знание и делала вид, что верит их утешительным выдумкам. Почему? Он говорит: из любви к ним, из нежелания сделать им больно. Но ведь она знала, что они знают. Я думаю: тут другое. Умирать стыдно. Другие живут, а ты умираешь. Если быть стариком совестно (это я знаю по себе), то насколько же стыднее умирать. А она знала, что умирает, и скрывала это от всех, как тщеславные люди скрывают свою бедность, свою неудачливость.

Мне хочется сделать свой перевод «Love’s Labour’s Lost»[30] пригодным для печати, переработать его.

Женя продал М. Б. свое ружье за 50 рублей. Она запрещала ему стрелять. Он: я бы рад продать его, да нет покупателя. Она: продай мне — и у Жени хватило совести пойти на такую сделку. Политика.

Федин бродит по Переделкину как привидение, сгорбленный, в расстегнутом пальто, без дороги — по мокрым полям.

20 апреля. Был у меня в гостях Сергей Мих. Бонди. Такой же моложавый, студентообразный, охваченный своими мыслями, как пожаром. Нынешний пожар у него такой: он прочитал в МГУ курс лекций о русской литературе 1-й половины XIX в. (до Гоголя). Курс этот он считает подлинно марксистским; в нем он видит единственно правильное применение марксизма к литературным явлениям. Но университетское начальство с ним не согласилось —

1953 и, прочтя стенограммы его лекций, резко раскрити

ковало его. Среди оппонентов был и Д. Д. Благой, — наиболее придирчивый, мелочной и ехидный (по словам Бонди). Студенты от лекций Сергея Михайловича в восторге, всецело на его стороне, всячески выражают ему свои симпатии. Но начальство считает, что он не оправдал его доверия, и намерено поручить данный курс другому профессору, а Бонди либо убрать из университета, либо предоставить ему какой-нибудь узкий спецкурс. Но он намерен бороться — и либо победить, либо умереть. По этому случаю он произнес три монолога, 1-й: содержащий в себе краткий пересказ его лекций, 2-й: излагающий нападки врагов, 3-й: ответ всем его критикам и, главное, Благому. Третий интереснее всего. «Меня упрекали в том, что я много толковал студентам о Достоевском. А я с невинным видом скажу: “Но ведь Достоевский равен Шекспиру и пр.”. Они, конечно, взбеленятся, а я поясню: это цитата из Горького. А Благому я скажу» и т. д. Обсуждение его лекций произойдет 8 мая — через две недели, но он уже теперь наметил каждую запятую своей защитительной речи.

8 мая будет для него, — говорит он, — пробным камнем всего совершившегося в эти апрельские дни. «Герман ставил все свое состояние на тройку, семерку, туз, а я на пятерку: Маленков, Берия, Ворошилов и др.». Об этой пятерке он говорит с восторгом. Милый, искренний, талантливый, светлая голова — я был очень рад ему, жаль, что он не мог остаться дольше, так как торопился к своей матушке, 84-летней старухе, которой он читает газеты и делает доклады о международном положении. В «Советском писателе» лежит его рукопись «Стиховедение». Но он охладел к ней и не желает печатать ее. Теперь ему хочется переработать в книгу свой курс по истории литературы.

Женя приобрел у Юры Грибачева за 175 рублей сломанный велосипед и, взяв части другого велосипеда (Люшиного), скомбинировал новую машину. Читает он мне «Разина» Злобина. Читает с увлечением, отмечая наиболее художественные места.

Проснулся в 4 часа — надо править вступительную статью к детгизовскому «Некрасову».

И когда я дремлю, мое сердце не спит. Забыл записать о Сергее Бонди: мы, возвращаясь домой, зашли с ним на дачу Паустовского и остановились перед забором, не найдя калитки (ее заколотили). Стоим в болотце, не знаем, куда идти. Он страшно торопится к маме. И вдруг случайно я упомянул «Медного всадника». Бонди забыл обо всем и стал говорить, что это величайшее произведение мирового искусства, стал приводить те места, вновь и вновь повторяющиеся, где говорится о дожде и ветре, и с умилени- 1953

ем, растроганным шепотом произнес последнюю строку поэмы:

Похоронили ради бога.

Как это скромно и негромко закончено, а ведь какое пышное было начало:

На берегу пустынных волн…

Я слушал его с восхищением и вспоминал, как лет 15 назад мы вместе с ним и Винокуром ходили ночью по тому же Переделкину и наперерыв читали (под мелким осенним дождем): «Стамбул гяуры нынче славят…», «Недорого ценю я громкие права…».

22 апреля. Читаю Виталия Тренева — незаконченную его повесть об индейцах. Очень старательно написана, но вся — маргариновая. И на каждой странице словесные ляпсусы.

Вчера в телевизоре «Евгений Онегин». (В народе говорят: «телевизер».) Вера всех окружающих в то, что новое правительство будет давать народу новые и новые облегчения и льготы, так огромна, что все уверенно ждут к 1-му мая введения 7-часового рабочего дня, увеличения пенсий, повышения заработной платы и т. д., и т. д., и т. д.

Сотрудники «Литгазеты» рассказывали о Симонове: спит он не больше 4 часов, уезжая из редакции в 2 часа, он говорит: позвоните мне завтра в 9 1/2, очень переутомлен, преждевременно постарел.

25 апреля. Как скоро забывают дети свои чувства. С Варенькой Фединой мы провели два дня (во время похорон ее бабки) в самой тесной дружбе. Когда я уходил от нее, она не хотела отпускать меня от себя, просила придти завтра же. Но вот прошло несколько дней, я увидел ее в саду, возле ее зеленого домика, и вошел к ней, она даже не побежала мне навстречу: она была занята стиркой. Взяла три-четыре тряпочки и, склонившись над ведром грязной холодной воды, терла изо всех сил то одну, то другую. В стороне стоял ее любимый Сережа (которого поклевал и поцарапал петух). Встретила она меня как постороннего, и мне потребовалось полчаса, чтобы снова завоевать ее сердце. К концу моего визита она уже умоляла меня остаться еще хоть на четверть часа – и вымыла мне (одной из выстиранных тряпок) калоши.

Федин уехал с Ниночкой в город. Весел, бодр, делает много посадок в саду. Сказал мне, что на Волге существует слово «прак», означающее мужчину-прачку.

1953 У меня так много работы, что я… ничего не де

лаю. Все равно провал, завал, опоздание, просрочка. 1. Детгизовский Некрасов. 2. Гослитиздатский. 3) Воспоминания о Житкове. 4) Lоve’s Labour’s Lost. 5) W. W. 6) Сочинения Тренева — и все к сроку, все к завтрему, а я стираю с Варенькой грязные тряпки. Погода святая — после вчерашнего дождя, трава заметно растет.

Все же надо заниматься корректурой, которая ждет меня третий день. Сегодня М. Б. очень верно сказала: «Почему это ты так по-дурацки устроил — корпишь целые дни над корректурой. Писал бы сказки — вообще писал бы что-нибудь свое». Очень хочется писать свое, а я убиваю день за днем механической работой.

От этой работы тупею, и когда встречаюсь со свежим человеком, мне не о чем говорить: типичный тупица.

апреля 53. Ведь до того, как заболеть раком или другой предсмертной хворью, мне осталось самое большее два-три года, а я трачу их так бесплодно, так нерасчетливо. Хочется сделать что-нибудь «достойное нашей эпохи» — а я все свои душевные силы сосредотачиваю на таких проблемах: можно ли в таком-то стихотворении Некрасова заменить кавычки — тире? Вчера хоть сидел часок над воспоминаниями о Житкове, а сегодня 300 гранок детгизовского Некрасова.

Всегда у меня была тяга к событийной, напряженной, клокочущей жизни. В 21 год я уехал в Лондон — был на «Потемкине» — писал бурные статьи — жил наперекор обстоятельствам, — а теперь точно в вате — только и могу жить в санаторных условиях, как и подобает старику.

апреля. Видел вчера Федина в конторе Городка писателей.

Жаль, что я не записал своей беседы с Пастернаком в его очаровательной комнате, где он работает над корректурами «Фауста». Комната очаровательна необычайной простотой, благородной безыскусственностью: сосновые полки с книгами на трех-че- тырех языках (книг немного, только те, что нужны для работы), простые сосновые столы и кровать, — но насколько эта обстановка изящнее, артистичнее, художественнее, чем, напр., ориентальная обстановка в кабинете у Вс. Иванова — где будды, слоны, китайские шкатулки и т. д.

26 апреля. Была вчера жена Бонди — так и пышет новостями о «новых порядках». «Кремль будет открыт для всей публики», «Сталинские премии отменяются», «займа не будет», «колхозникам будут даны облегчения» и т. д., и т. д., и т. д. «Со- 1953

юз Писателей будет упразднен», «Фадеев смещен», «штат милиции сокращен чуть не впятеро» и т. д., и т. д., и т. д. Все, чего хочется обывателям, — они выдают за программу правительства.

В телевизоре вчера «Слон и веревочка» Барто. Я смотрел минут пять, но так и не понял, при чем здесь веревочка.

29 апреля. Старость и смерть обступили меня со всех сторон. Переутомление страшное. Пишу — ни с того ни с сего — о Житкове. Долго сидел на скамейке в лесу и вдруг услышал за далеким забором:

А Слониха, вся дрожа, Так и села на ежа!

(Но такой изумительный случай: ведь ежик-то был неколючий!)

1 мая. Вчера отлеживался после поездки в город, чувствуя себя неизлечимо больным. Наркотики отравляют меня — после ме- динала не могу написать ни строки. В городе был в Архиве (в селе Никольском), смотрел рукопись «Современников», некогда принадлежавшую мне. Вернувшись из города, встретил Федина, и мы провели с ним часа три. Он рассказывал о своем новом романе. Извеков «пострадает» в 1937 году, чем сильно будет снижена его карьера. Роман начнется 1941 годом. Будет изображена война — битва за Тулу — и действие будет развертываться вокруг Ясной Поляны. Большая роль будет предоставлена дочери Извекова, и будет много разговоров о толстовстве. «Но мне очень хочется писать другой роман, — сказал Федин, — продолжение “Братьев”, где будет изображена Нижегородская ярмарка», — и тут он обнаружил качество, какого я прежде не знал: стал в лицах показывать продавцов и покупателей, на манер Андроникова, на все голоса — здорово! «И вторую часть “Трансвааля” хочется написать».

О Вареньке очень смешно рассказывает: колхозники спросили ее, чья она дочка. Она, гуляя с дворником Захаром, сказала:

Мы — писатели! — включая в это сословие и себя, и Захара.

Зашла речь об Алексее Толстом — и Федин показал его не хуже Андроникова: как Толстой слушал скорбные стихи своей брошенной жены Крандиевской, — она писала в этих стихах, сколько страданий причинило ей его отношение к ней, а он сказал:

Туся с каждым годом пишет все лучше и лучше. Ну, Туся, прочти-ка еще.

Федин очень осунулся, постарел после смерти Доры Сергеевны (это заметил даже Женя), но бодрится и заглушает тоску разговорами.

1953 Рассказывал о синице, залетевшей к нему в дом.

Федин угощал ее миндалем, и она осталась в комнатах. Он рассказал о ней умиравшей Доре Сергеевне — и та улыбнулась.

Гуляя по Переделкину, мы встретили Катаева, который приехал на праздники. Он говорил о своей пьесе «За власть Советов». Сделано уже 100 репетиций. Все очень хорошо слажено. Молодая художница, которой поручены декорации, ездила специально в Одессу на этюды — и сделала чудесные зарисовки Одессы. Можно было бы хоть завтра ставить, но все актеры заняты в «Ломоносове» Всеволода. Там 102 действующих лица. Кроме того, молнией ставится какая-то антиамериканская пьеса. С большим уважением отзывается о министре культуры Пономаренко. «Я как-то ездил с ним в Белоруссию в одной машине — и он мне сказал: «Какая чудесная вещь у Пушкина “Кирджали”». А я не помнил. Беру Пушкина, действительно чудо… Он спас в 1937 году от арестов Янку Купала, Якуба Коласа и других. Очень тонкий, умный человек».

Но при всем том Катаев не верит, что возможно оздоровление литературы. «Слишком много к ней присосалось бездарностей, которым никакие реформы невыгодны».

Всеволода Иванова. «Ломоносов» пойдет в мае — то 1953

есть буквально на днях. Он восхищается декорациями Ходасевич. Особенно ей, по его словам, удался конференц-зал Академии Наук. «Я был в этом зале уже после того, как написал “Ломоносова”. Плюгавая, неказистая комната. А Ходасевич, хоть и передала ее очень точно, но сделала помпезнее, торжественнее».

«В пьесе будет показана молния. Безвредная. Для нее изготовлен особый аппарат. Но Ливанов, хотя и знает, что она безвредная, всякий раз прикасается к ней с ужасом. Молния чудесная — и внесет в зрительный зал известную долю озона. Не театр, а санатория!»

мая. Был у меня сейчас Симонов. По поводу текстологии. Как всегда торопился: в машине его ждала мать. «Я не вижу ни травы, ни деревьев, все сижу целые дни за столом и правлю чужие статьи».

Корплю над корректурами. Безысходная каторга.

мая. Читал «Элефантиду»*. Какое томление неутоленной, мятущейся, насильно измельченной души, какое изобилие встреч, впечатлений, желаний, опьянений, разочарований, привязанностей. Эластичность душевной жизни, множественность сдвигов и тревог — и в то же время неприкаянность, сознание собственного плена, тоска по мотоциклу, который бы переехал ее. Эта повесть еще сильнее подчеркнула мою убогую и монотонную старость. Старость это всегда уединение, и всегда глупость, и всегда стыд. Стыдно седых волос, как позора. Вчера приезжал человек из телевизора (со странным именем Изольд Юльевич), просит выступить, а я отказался, стыдно показываться таким стариком! Сегодня я весь день в Гослите — из меня пила кровь Марья Ефимовна по поводу первого тома Некрасова. Манера ее палачества заключается в том, что, рассматривая вместе с вами вашу работу, она каждую минуту отвлекается в сторону, устанавливая мнимую связь между рассматриваемой страницей и своими рацеями. Рацеи обо всем — о Чехове, о любви к Лескову, о музыке, о разных фактах своей биографии, причем доверчивый и дружеский тон этой биографии каждую минуту сменяется грубыми попреками за опоздание, за неудачные формулировки, за отсутствие унификации в знаках препинания — и вновь переходит к приятельской болтовне на всевозможные темы. Оттого вместо трех часов она держит меня пять или шесть. Сегодня от ее празднословия у меня разболелся живот, словно я проглотил ножницы, и по глупости я