ве он взялся за английскую книжку хотя бы для того, чтобы доставить мне удовольствие. Отвратительно сидеть за столом с таким пройдохой. Мы три старика: я, М. Б. и Ева Петровна. Никогда ему не придет в голову помочь кому-нб. из нас.

12 августа. Дня три назад Андроников выступал у нас: были девочки Афиногеновы, Тата Сельвинская, ее «жених» Миша. Он показывал Пастернака, Ал. Толстого, Маршака, Качалова. (Телефонный разговор Маршака и Андроникова.) Девочки Афиногеновы не поняли ничего, смеялись только в «смешных» местах — а Женя сказал под конец: «Вот если бы он показал Пашку Катаева!»

С «Пашкой» Катаевым он поссорился и, поссорившись, разрезал ножом шину его велосипеда!! Злой крысенок.

Третьего дня я выступал в Ольгинской больнице для туберкулезных детей. Вчера водил Андроникова в туберкулезный костный санаторий. Андроников гениально исполнил свой «провал на эстраде» Соллертинского. Все стадии страха — с клинической точностью. Но как волновался Андроников перед выступлением!

Вглядываюсь в Женю — и он кажется мне безнадежным. Раньше всего — не было случая, когда бы он руководился любовью. В его поступках не видно любви ни ко мне, ни к М. Б., ни к своей родной матери. Разве что теплится где-то под спудом — нежность к М. Б.

Встретил в Мичуринске Дору Сергеевну Федину. Покупала цветы на стол Конст. Александровичу. Жалуется: он в меланхолии. Настроение у него убийственное. Ничего не может писать.

Вчера я встретил его. Он поразил меня своей худобой.

15 августа. Дождь льет безостановочно третьи сутки. Холодно. И корыто, и две бочки, в которые с крыши стекает вода, — наполняются ежечасно доверху. На вешалке у меня висит чесунчо- вый пиджак и соломенная шляпа — на них странно смотреть. Из калош не вылезаем.

Только что уехала от нас Зиночка Анненкова, которой я не видал 35—36 лет. Все еще хорошенькая, с дочкой Нади — Галкой, аспиранткой, которая работает над черепами у Герасимова. Привезла картину Репина — портрет юноши, играющего на дудке (фотоснимок), чтобы я подтвердил атрибуцию. Думают, что Репин изобразил здесь брата Васю (1872), но Грабарь почему-то считает эту картину нерепинской.

Была хорошенькая 9-летняя Зиночка, хозяйская дочка, с наивными кудряшками, и был у нее брат Юрочка*, студент, который

1950 писал стихи и между прочим рисовал, — и отец, слу

жащий в Страховом, кажется, обществе, очень скучный, с усами, которые лезли ему в рот, либеральный, говоривший ежеминутно в каждой фразе: виндите. Про него была молва, что он «знаком с Короленко». Мы снимали у них дачу. Лида играла с Зиночкой — но больше с мальчиками и научилась говорить: я пошел, я читал (по-мужски). И Зиночка дразнила ее, и она плакала. Недавно Зиночка была в Куоккале. От двух анненковских дач остались одни фундаменты, да и те заросли. Где ее брат Юрий, она не знает. Не знает даже, жив ли он. Солидная, самодовольная, загорелая, матронистая — чуть-чуть с проседью.

7 декабря. Вчера привез М. Б-ну из больницы. Едва жива. Читал ей «Холодный дом». Сегодня у меня лекция о Некрасове в Лит. институте, к которой я совсем не готовился, так как увлечен статейкой «Ленин о Некрасове». Получил от Е. В. Тарле замечательное письмо*.

Ночь на 1-ое января. Лег, заснул, через час вскочил — сел сверять свою статейку «Фольклор у Некрасова». Читал «Вечного мужа» Достоевского, который показался мне совсем размагниченным, кроме сцены «У Захлебиных».

4 марта. Солнце. Теплынь. Сижу на ул. Горького с раскрытым окном. Позвонил Леонов. Не хочу ли проехаться в Переделкино? Заехал за мною, — в пути стал рассказывать свой роман — о девушке Поле, ее отце, ученом лесоводе, его враге и сопернике, о гибели летчика Мациевича, о провокаторе Селезневе, и т. д., и т. д. Роман сразу в двух эпохах — то возвращается к 1905—1908 гг., то движется в 1941—45 гг. Очень много густой психологичности, много неправдоподобия, литературности, но очень талантливо, кудряво, затейливо. Больше всего мне понравилась сцена в трактире, когда закутивший купец дает четвертную будущему герою романа. Роман не без достоевщинки, очень злободневный — о лесе, — есть страницы как будто из «Бесов» — особенно когда он описывает наивное мальчишеское общество «Молодая Россия».

Леонов говорит, что пишется ему очень трудно, что он изнемогает над черновиком, что теперь предстоит написать самую трудную сцену — встречу Поли с отцом.

Сегодня Ал. Слонимский должен представить рецензию о моей книге в Гослитиздат. Книга в десять раз хуже, чем могла бы быть, — хуже всех других моих книг, и я боюсь, что ей уж ничто не поможет.

1 мая 1951. Катаев, проходя мимо дачи: «Здравствуйте, К. И. — (кричит на балкон). Вы похожи на дедушку Крылова. Вам нужно только потолстеть».

16 мая. Дня три назад из-за сильных дождей вздулось озеро и прорвало плотину. Сегодня я ходил смотреть — и не узнал всей

1951 окрестности: на месте озера суша — не гладкая, а сту

пенчатая, с верхней ступени с шумом бежит водопад. Лодки, бывшие в воде, оказались на взгорье. Одно из столетних деревьев, оставшихся от времен Самариных (имение было Юрия Самарина), отнесло метров на тридцать, и теперь оно параллельно земле. Другое дерево оказалось корнями вверх в речушке. Но дело не в частностях пейзажа, а в том, что весь он представляет собою очень пестрый, очень живописный хаос, среди которого глубочайшая пропасть на месте уплывшей дамбы. Все это произошло дня три назад, а сейчас — там наладился такой прочный и стройный быт, как будто уже десятки лет люди живут в этом хаосе: в глинистый обрыв спущена лестница, по которой люди привычно шагают к шатким мосткам, проложенным вчера над рекой, девочки собирают цветочки на оползне, мальчишки плещутся в водопаде, грузовик буксует над обрывом.

Вчера я попытался пробраться в город в автомобиле. Невозможно. Развезло суковский мост, а нашу дамбу можно починить не меньше, чем в три месяца.

Вышла Лидочкина книга «Декабристы исследователи Сибири». Там неприятная опечатка: «Вместо “герой Кагула” — «герой Калуги». Но все же книга отличная и будет иметь успех.

Так хочется духовной жизни, общения с людьми, как надоело одиночество! Хочется послушать хорошие лекции, поговорить о литературе.

Был у меня сейчас мой сосед Либединский. Говорят: очень хороший человек. Он вместе с Чумандриным стоял у нас в Ленинграде во главе Раппа и тогда не пользовался такой репутацией. Голос у него мягкий, простодушный. Он многосемеен и патриархален.

18 мая. Звонил Лиде: с Узким все улажено. Продлят путевку до 5-го. Какая жалость, что я не могу пробраться в Узкое: катастрофа с озером и дамбой отрезала меня от Москвы. Поповский хотел на своем «москвиче» проехать окольной дорогой и застрял в какой- то заболоченной выбоине. Пришлось вытаскивать его трактором. Может быть, окольную дорогу и можно было бы использовать, но целыми днями хлещут дожди, превращающие глину в кисель. Завтра я хотел съездить в Ленинскую библиотеку, принять ванну, побывать в Детиздате, проехать в Узкое — но придется сидеть «в оцш незамкнутой тюрмЬ>. Пошлю Геннадия. Читал Жене пушкинскую балладу «Жених». Не понравилось. Пермяк подарил ему двух голубей — и Женя отдает им всю душу. В 12 час. ходил в Чоботовскую школу выступать перед детьми. Все взрослые показались мне очень ничтожными: пионервожатая с профессиональным энтузиазмом на лице, какая-то Передониха с за- 1951

стылым, уныло осуждающим взором, и т. д., и т. д. Но дети… неужели и эти взрослые были такими детьми?

Сегодня неожиданно вне плана написал всю главу о «Петербургском сборнике» — написал то, о чем никогда не думал. Писалось легко — может быть, это будет лучше всего остального.

3 июня. Написал о «Филантропе». Погода чудесная. Ходил гулять в поле, встретил Либединского и Николая Степанова. Оба седые. Я примкнул к ним — тоже седой. Сзади в машине проехал Андроников — и давай хохотать. «Не хватает только Фадеева и Щипачева». Со Степановым говорил о Гоголе.

20 июня. Видел Катаева. Он кончил роман. Три раза переделывал его. Роман обсуждался в издательстве, потом редактором, потом его читал Фадеев, — сейчас послали в ЦК. «Я выбросил начало, вставил его в середину, у меня начинается прямо: “они давно хотели поехать в Одессу — отец и сын — и теперь их мечта осуществилась”. Конец у меня теперь — они вернулись в Москву, вышли из метро — и только что кончился салют. Только две звездочки — синяя и розовая. А в самолете с ними генерал медицинской службы, — не правда ли здорово? И в метро они только перемигнулись. Это напомнило им штреки — в подземельи».

Сам он гладкий, здоровый, веселый. У него в гостях подружка его юности Загороженко. Пишет диссертацию об определениях в английском языке.

27 июня. Встретил вчера Леонова — он только что переехал. Сейчас же высокохудожественные анекдоты:

Пьяный увидал двух близнецов в ресторане. Изумлен. Глядит полоумно то на одного, то на другого. Те поясняют ему:

Мы близнецы…

Все четыре?!

Пьяных он показывает виртуозно. У него мутнеют глаза — и кажется, что от него несет вином. Анекдотов много из какой-то арабской книги. Очень хвалит книгу акад. Крачковского, где есть эти арабские рассказы. Он прочитал их, даже написал Игнатию Юлиановичу письмо — восторженное.

Был у Ираклия. Только что прочитал его книжку о Лермонтове: книжка куценькая, с коротким дыханием. Ираклий-исследователь здесь превращается в следователя. Мелочи заполняют всю книжку. Вся книжка — ряд сказуемых без подлежащего: очень много о том, что делал Лермонтов тогда-то и тогда-то, но ничего о том —

1951 кто такой Лермонтов. Пусть у Михайловского не

верно показан Лермонтов как «Герой безвременья», пусть Мережковский отклонился от истины в своем «Поэте сверхчеловечества», но это были попытки дать характеристику Лермонтова, представить синтез, а не анализ деталей. И ни одной вдохновенной страницы! Мы с ним долго блуждали по Переделкину — теплый вечер, из-за бездождья пахнет пылью, встретили Каверина — который взволнован, что его сыну Коле дали при окончании школы не золотую, а серебряную медаль. Хочет говорить с Дубровиной.

30 июня. Сейчас Леонов сказал:

И проехались, как

тракторы, По Чуковскому

редакторы.

У меня были сегодня Минна Яковлевна и Григоренко. Работали над 11-м томом.

10 июля. Жара несусветная. Земля потрескалась. На дорогах пыль. Проходя по участку, где общежитие студентов, я всегда видел на куче глины сосредоточенного, хмурого, большеглазого мальчика 5 1/2 лет, который деловито строил какие-то дома, проводил дороги, долбил ущелья. Мальчик одинокий. За ним из окна иногда приглядывает бабушка и старшая сестра Люба, которая, как он сказал мне, теперь очень печальна, «т. к. уезжает студент Ваня, и ей остался только патефон». Я выпросил у бабушки, чтобы отпустила Диму ко мне, — он энергично взялся за работу: Что мы будем раньше: «красить стол или уничтожать крапиву?» Я провел с ним 1 1/2 часа — это мой единственный отдых, потом были у меня пионеры, потом пришел Леонид Леонов, мы совершили с ним далекую прогулку. Роман его движется. Сын Каверина, несправедливо получивший серебряную медаль, теперь получил золотую — после протеста родителей.

Из анекдотов Леонова мне полюбился один. Верх скупости: уехать в свадебное путешествие одному. Марии Борисовне, по- моему, лучше. В «Новом Мире» «Пиксхилл» Фаста. Все в восторге — мне еще Валентин Катаев говорил об этой вещи.

12 июля. Каждый вечер бывает Леонов. Много рассказывал о Горьком. Бывает Пермяк, человек интересный, но не имеющий со мной ничего общего.

[Вклеен лист, другие чернила, без даты. — Е. Ч.] 1951

У Евг. В. Тарле в его огромной ленинградской квартире. Лабиринты. Много прислуги — вид на Петропавловскую крепость, много книг. Три рабочих кабинета. Пишет историю нашествий. Пригласил меня обедать, прислал за мной машину, был обворожителен: вспоминал мои bon mots²⁸ столетней давности, цитировал мои забытые статьи и т. д. В одном кабинете: портреты Достоевского, Пушкина, Льва Толстого, Лермонтова, Чехова, Щедрина, Некрасова. Ольга Григорьевна совсем старенькая, без попыток красить волосы, радушная — великолепный обед, с закусками, с пятью или шестью сладкими — и — великолепная, не смолкающая беседа Евгения Викторовича: о Маколее — и о Погодине (и его скупости) — о Щеголеве, о Кони, о Льве Толстом и Тургеневе, о Белинском, о Шевченке, о Филарете. О скупости Погодина (сказал дивную речь о Хрулеве и пишет Шевыреву, чтобы с него не брали за обед на чествовании Хрулева) — все это без перерыва, по любым ассоциациям, почти ничего не получая (и не желая получить) от собеседника. Очень хорошо про Кони.

22.VII. Сегодня Женя надел на лицо противогаз, на руки мои носки и уничтожил осиное гнездо.

20 августа. Сегодня Валентин Петрович Катаев рассказывал о своем отце: ему тетка в день именин подарила 5 томиков Полонского. И он (В. П.) очень полюбил их. Декламировал для себя «Бэ- ду-проповедника», «Орел и змея».

Я так поглощен своей книгой, работаю по 12—15 часов, а что выйдет из нее, неизвестно. Написал уже 900 страниц, боюсь, что зря. Сейчас возился с «Наблюдениями над стилем» — она то кажется мне очень интересной, то не стоящей ни гроша.

26 августа. Работаю в малиннике. Подходит Катаев. «Какая че- пухау меня с моим “Белеет парус”, то бишь — с “За власть Советов”. Книга на рассмотрении в ЦК. Приходит ко мне 3-го дня Саша Фадеев. — Где твоя книга? — Отвечаю: — в ЦК. — Почему же они так долго рассматривают? — Не знаю. — Саша поехал в ЦК, спрашивает, где книга. Отвечают: у нас нет. Стали разыскивать. Нашли у тов. Иванова. Тот говорит: книгау меня (онауже сверстана). Но я не знаю, зачем ее прислали. Ведь ее в Детгизеуже рассматривали, уже есть о ней две рецензии, зачем же вмешивать в это дело ЦК? И постановили — вернуть рукопись Константину Федотычу. И теперь милей- 1951 шему Федотычу еще нагорит. Значит, книга моя че

рез месяц может выйти. Вот здорово. Расплачусь с долгами. Я одному Литфонду должен 30 000. Попросил у Саши. Он весь побагровел. “30 000”. Сделаю ремонт в этом доме. Стены оставлю некрашеные… Но я за это время написал другую книжку — о поездке в Крым с Женей и Павликом. Павлику меня все время будет говорить “У меня есть идея!” А Женя будет на все смотреть с точки зрения учебника географии. И всем нам будет хотеться мороженого. Всю дорогу. “Вот в Туле купим”. “Вот в Харькове”. Итоль- ко в Москве на обратном пути купили, наконец, мороженое. Я думаю, что вам дадут премию за 12-томник Некрасова…» И ушел так же внезапно, как пришел.