„.Я читал Черемину в Гослитиздате отрывки из своей «Лаборатории Некрасова». В общем как будто одобрил, но в тысяче мелочей — не согласен.

28 февраля. Корплю над «Эзоповым языком». Вчера сдал окончательно Однотомник со всеми примечаниями. Обещают позвонить из Узкого.

8 марта. У меня рождается правнучка (или правнук). Утром оказалось, что родилась девочка. Женя так огорчился, что даже (на минуту!) заплакал.

11 марта. Утром наконец-то закончил главу «Некрасов и фольклор», над которой бился столько времени — и как будто не напрасно. Горе мое в том, что в своих комментариях к «Кому на Руси жить хорошо» я изложил столько мыслей, намеченных для этой книги, очень сильно спрессованных, мысли эти стали общим достоянием, что глава на ту же тему в моей книге в значительной мере утратила свою новизну.

Был у милого С. А. Макашина на его пирушке по случаю Сталинской премии. Были: Илья Зильберштейн, Лаврецкий, Бычков, Котов, Андроников с женой, Заславский, Поляков («Белин- сковед»), Бродский, Еголин, Храпченко, Гудзий и другие столпы литературоведения. Еголин верно отметил, что здесь были щед- риноведы, толстоведы, некрасоведы, лермонтоведы, белинскове- ды и т. д. Пили за Щедрина, за «Современник», за многих присутствующих. Мне очень захотелось сказать речь — задушевную, длинную — о колоссальной работе, которую проделал юбиляр в «Литнаследстве», о нем как об идеальном редакторе, о его величайшей победе над болезнью жены, словом, о тысяче разных вещей, но я вспомнил, что я уже не прежний Чуковский, что я «битый Чуковский», что теперь не время задушевных речей, и поскорее убежал от соблазна. Спал часа три, не больше, встал в 6-го и сейчас же пошел голосовать. Подошел к агитпункту в 1/2 6-го и увидел огромную очередь. Причем каждый вновь приходивший говорил:

— А я-то думал, что я буду первым. 1950

Придя, стал писать письма: Розмирович (о двух слабеньких стихотворениях Горького), к Исаковскому (благодарность за книгу стихов), нужно навестить Благинину, Квитко, собрать материалы для дальнейших глав о Некрасове.

20 марта. Гулял с Макашиным и Ерусалимским. Ерусалим- ский говорил об акад. Ротштейне, написавшем блестящую книгу по истории дипломатии (70 печатных листов), которая уже 13 лет не может выйти в свет. Он говорил, что Ротштейн начал свою литературную работу у Павленкова (под псевдонимом Орлова) в «Жизни замечательных людей», что Ротштейн видел еще Энгельса (слышал его выступления), что у него есть дивная работа о владычестве англичан в Египте, написанная по-английски.

26 марта. Ерусалимский рассказывал мне о взятии Берлина, которого он был очевидцем. Его встреча со столяром (то есть: хозяином мебельной фабрики), который сказал ему, что Гитлер сделал только две ошибки: изгнал евреев и пошел на Россию войной. «Евреев надо было оставить, они привлекли бы американский капитал, а с большевиками можно бы справиться другими путями». «Столяр» просил Ерусалимскго, чтобы он [пропуск в оригинале. – Е. Ч.]

Посещаю В. А. Веснина. Говорят, у него совсем нет печени. Стоит ему выпить стакан чаю, и через 40 минут начинаются невыносимые боли. Одухотворен. Вспоминает, как в сталинском комитете он вступался за Сарьяна, как на каком-то собрании отстаивал мои сказки (против Лебедева-Полянского). Похож на Дон Кихота, глаза яркие.

1950 Вот и 10 апреля. Завтра уезжать. Погода изуми

тельная. Каждый день на балконе, залитом солнцем. За весь месяц было два дня тумана, да один день пасмурный и дождливый.

На другом конце террасы сидит Макашин, работающий без передышки с утра до вечера. В кругленькой шапочке, в пальто с серым воротником, он сидит за столиком и редактирует 2-й том Белинского и… сочинения академика Лебедева-Полянского. Академик был маргариновый. Собраны все его «труды» — и все они так беспомощны, так элементарны, что, по словам Макашина, — выбирать не из чего.

Пора идти обедать — сегодня последний день. Завтра — Москва. На старости лет я оказался нищим, у меня нет ни копейки. Машина и Переделкино выпивают у меня всю кровь. Завтра придется начать добывать себе средства — на 69 году труженической жизни. Но —

Хоть солдатам тяжело, Между прочим ничего!

апреля. Впрочем, есть и такой вариант:

Хочь солдатам ничего, Между прочим чижало.

Главная моя беда — в полном крахе моей книги о Некрасове. Не дается она мне, сколько я ни бьюсь над ней. Все выходит плюгаво, мелко, банально и вяло. Сказывается отсутствие философского образования и — старость. Вожусь, клею — и все не то.

апреля. Заболел Женя. Принес из школы грипп.

Хоронил сегодня Адуева. Гроб усыпан живыми цветами. Лицо его не изменилось, милое лицо остряка и неудачника. Речи были пристойны и благожелательны: говорили о том, что он один из родоначальников советской музыкальной комедии, что он любил партию, любил родину, — и все это правда. И вдруг са- тириконец Ардов, говоривший речь «от друзей покойного», — вынул из кармана бумажку и прочитал его «посмертное стихотворение», написанное им за несколько часов до смерти, обращенное к нам, стоящим у его гроба, от лица покойника, прочел плохо, неумело, но эффект был потрясающий. Как будто он вправду беседует с нами из гроба. Были: Барто, Инбер, Арго, Рывкин, Пустынин, Андроников, какой-то генерал, с которым я встречался у Адуева, жена и дочь Сельвинского, Абрам Эфрос и еще какие-то незнакомцы. Погода ужасная: дождь, холод, мы сели с Андрониковым в автобус, поехали было на 1950

кладбище, но потом подхватили такси и поехали к нему, к Ираклию. У Ираклия: Манана в больнице, Вивенька поехала к ней. Кабинет полон коробочек папиросных, стоящих на особых полочках в необыкновенном порядке, в каждой коробочке карточки, относящиеся к его лермонтовским работам или к его устным рассказам. Сейчас он каждый день выступает со своей новой программой («Поездка в Актюбинск», рассказы об Остужеве) и имеет огромный успех. Денег у него не было совсем. Он перебивался лекциями — по 300 р., наделал кучу долгов.

22. Был на приеме у Суркова. Хлопотал о Харджиеве (комната), о Куприной (пенсия), о Бонди (квартира), о Макашине (квартира), о Гудзии (дача) — и о себе (деньги).

24/IV. Выступал вчера вечером в Педагогическом институте имени Потемкина — читал о Маяковском вместе с его сестрою Людмилой Владимировной. Имел «бешеный» успех — апплодиро- вали полчаса но… сон у меня пропал (вторую ночь), потерял бездну времени и истратил тонну бензина, отыскивая с Геннадием Гаврилову улицу (исколесили всю Москву).

25/IV. Я в Переделкине. Были у меня Каверины, затащили к себе. Оказывается, Лев Александрович Зильбер открыл вирус рака и прививку против него. Попутно он изучил кровь раковых больных и — здоровых. Одна его сотрудница, считая себя здоровой, дала для контроля свою кровь (для сравнения с больной). Оказалось, что в ее крови есть элементы, указывающие на рак. Она обратилась к онкологу: в гениталиях — горошина, которую обнаружили на основе анализа крови! 6 онкологов проверяли опыты Зильбера, и все единогласно признали полную эффективность его изобретения. — Каверин переделывает свою «Открытую книгу» и заодно пишет продолжение по 3 страницы в день.

24/V. Был вчера в Гослитиздате. Видел пьяного Шолохова. Он кинулся меня целовать (взасос, как целуют женщину), обнимал, как своего лучшего друга, — все лицо у него другое: он отрастил усы, рыжие, которые ужасно к нему не идут — и в то же время милы и привлекательны. Вчера ему, по его словам, исполнилось 45 лет.

Вожусь с фольклором у Некрасова.

10 июня. У нас гостит Коля с Митей.

1950 Мы были с Колей у Каверина. В центре разгово

ров — статья В. В. Виноградова о Марре. Стихи, сложенные по поводу дискуссии о советской лингвистике, начатой в «Правде» выступлением проф. Чикобавы*:

Был Mapp умен, был Mapp велик, Он Марксу был почти что пара, Но Чикобава чик-чик-чик (bis), И что осталося от Марра?

Это отрывок из большой студенческой песни, сочиненной по поводу дискуссии.

Статья Виноградова умна до гениальности.

15 июня. Холод бешеный. Вчера был град. Дожди хлещут целыми днями. Третьего дня, гуляя по Неясной поляне, встретил я Тату Сельвинскую и ее «жениха»* — и мы подошли к даче Сейфул- линой. Там в саду увидели Манану Андроникову, она убежала в дом, и через секунду в новой нарядной пижаме вышел Ираклий. С шутовскими (очень милыми) приемами он позвал меня (и Тату, и ее «жениха») к себе в дом. Старый мрачный сараевидный дом Сейфуллиной преображен до неузнаваемости. Все выкрашено, отделано, блестит, всюду симметрия, чистота сверхъестественная. Вошли в кабинет. Стол собственной конструкции Андроникова. Шкаф книжный — закрытый, без стекол. Рукопись на столе — о Лермонтове. Сейчас же он показал двух идиотов — совершенно непохожих — одного: Бонч-Бруевича, и другого: Ив. Новикова — на чествовании памяти Цявловского. Когда он показывал Новикова, мне показалось даже, что я вижу, физически вижу, красное, старчески-глупое личико и слезящиеся, подслеповатые, лукавые глазки и седые волосенки… А Бонч-Бруевич! Я увидел его живот, его прозаическое, собакевичевское лицо, и подумалось, что если бы Андроников снял сапог, мы увидели бы даже ногу Бонч-Бруе- вича. До такой степени он весь до последнего ногтя преобразился в того, кого так гениально изобличал в беспросветной глупости.

Женя поет самую лучшую на свете песню (по его заявлению):

Умирать нам рановато, Есть у нас еще дома дела*.

Я пишу со скрежетом зубовным свою презренную книгу.

2 июля. Наконец-то прекратились дожди. Уже 3 дня у нас Лю- ша. Привезла сатириконскую «Историю», Марка Твена и других юмористов. Страстно любит смешное. Поспела клубника.

Женя придумал новую забаву: берет гвозди, кла- 1950

дет их на рельсы под поезд, гвозди расплющиваются, он идет в Мичуринский городок к Чижовым, точит гвозди — и выходят ножи.

У Спирина новая жена Ада Осиповна — одесситка.

12 июля. Иду в Мичуринский городок. Прохожу мимо дачи Катаева. Он вышел из калитки, зазвал к себе, стал показывать розы: ах, какая жалость: все красные, я сам распорядился, чтобы белых не было, и теперь жалею. Заговорил о своем романе (он переделывает «За власть Советов»). «Дорого обойдется производству: вместо тридцати листов в нем будет 50». Пошел меня провожать. «У меня теперь придуман чудесный конец: они летят обратно — отец и сын — в другую Москву, Москву военного времени: сами они другие, и самолет другой. Едут по метро, и вот, выйдя из метро, они видят последний огонек последней вспышки салюта. Желтенький огонек и все. И конец. Точка.

Что делает Гаврик в подземелье, когда ему тоскливо? Он достает тетрадку, где у него записано все, что Сталин и Ленин говорили о подполье. И приведу все эти цитаты — все до одной. У Ленина ведь была статья “С чего начать?” Одесситы будут у меня говорить по-одесски, но более современным одесским языком».

Очень увлечен романом. «Живу очень скучно. Куда девать время? Вот и пишу. Ляжешь днем спать, встанешь — всего пять часов — еще напишешь страницу. Эстер больна: у нее радикулит. Врачи запретили ей жить в сыром месте. Сюда она приедет только во время жары». И опять о романе: «Гаврика будут звать дядя Гаврик».

29 июля. Вчера — у В. П. Катаева. У него на стене украинская карта Одессы, на столе книга «Одесса во время войны» (кажется, так), мебель плетеная с излишними закорючками и орнаментами, на полке с книгами желтые туфли. Стол простой, два окна, причем стол приставлен к тому окну, что выходит на дачу Кассиля. На столе рукопись синими чернилами, без полей, около ста страниц сплошняком без абзацев — новые вставки в обновленное издание «За власть Советов!» Первая вставка — разговор Черноива- ненко с секретарем Обкома — почти без образов, сугубо деловая, без всяких «шикарных» эпитетов, без живых диалогов, которые так удаются Катаеву. Как раз то, что от него требовали. Дальше поездка Черноиваненко по городу в машине, беседа с Железным, опять деловито и бескрасочно — как требуется. Хороша посадка на пароходы эвакуируемой армии — революционная слава Одес- 1950 сы, начиная Щеголевым, отличные сцены с Петей и

Цимбалом, которого он понизил в чине (Румынский базар и т. д.).

Уверенная, твердая рука — почти без помарок, в день пишет по четыре, по пять страниц (без черновиков). Перед чтением сказал: «а на самом деле — я уверен — они совсем почти не сидели в катакомбах. Жили на частных квартирах. В катакомбы я уже перестал верить», — и указал на книгу «Одесса во время войны».

В общем, впечатление приятное. Потом был у Джоиньки Афиногеновой. Мать у нее погибла — сгорела в море, отца убила бомба, брошенная с немецкого самолета, дед погиб под поездом, но и она, и Саша — веселые девочки, без всякого мрака в душе. Джоя в 13 лет кажется 18-летней — высокая, статная девушка. От Джои пошел к Андроникову, нужен один том «Литнаслед- ства». Он выработал себе манеру заливчатого, добродушного смеха, которая мне кажется чуточку ширмой. Любезен, дружествен; Манана прелестна. У Эки — ангина. Покуда я делал из его книги выписки, он тут же быстро-быстро писал на машинке.

Милая и дружная семья.

Встретил вчера Николая Евгеньевича Вирту. Рассказывает о своем Андрюше: Андрюша спросил маму: «Мама, ты можешь прожить еще 15 лет?» — Пожалуй. — «А бабушка?» — Надеюсь, что да. — «А Таня?» — Тоже. — «Ну так давай через 15 лет поедем в Индию ловить хамелеонов». Через день у него спрашивают: Ну что же, поедем в Индию? — «Нет, ни за что. Я раздумал». — Почему? — «Хамелеоны, оказывается, похожи на лягушек».

Я так привык к тому, что мои дети были в детстве благородны и любящи, что никак не могу привыкнуть к бессердечию и черствости Жени. Сейчас я был на грядках, что ближе к гаражу. Грядки полны клубники. Клубника гниет на корню, ее некому собрать, Жене и в голову не приходит собрать ее. Малина гибнет. Она усыпает собою землю. Женя ходит вокруг и с утра до вечера стреляет из духового ружья. Я пытаюсь полоть грядки. Женя — проходит с оравой соседских детей, ни разу не подумав помочь мне. Он взял на минуту пилу и потерял ее. По его вине сломаны два велосипеда. Бездельник изумительный; он воображает, что мы все созданы для его удовольствия. Я простил ему его воровство, выполнял все его желания, вот и вырос разгильдяй и себялюбец. В комнате у него безобразная грязь, с товарищами он груб: «Сашка», «Пашка», «Шунька». Товарищи, разглядев его, бросают его один за другим. И гнусное притворство. Если ему предстоит что-нб. попросить у меня, он становится ласков и даже трудолюбив. Я довел его в английском языке до того, что он сам может читать легкие книжки. Но ни разу я не видел, чтобы по своей инициати- 1950