22 декабря. Зима все еще бесснежная. Лютый ветер. Вчера была Вера Васильевна Смирнова. Читал ей свою статейку о Диснее, — и увидел, что статейка неплоха: в ней правильный исследовательский метод, живость речи, движение мысли. Я писал ее с натугой, без огня, ни на минуту не веря в нее. Вера Вас. жалуется на Маршака: «в качестве руководителя детской секции он страшно уклончив, ни за какую линию не борется», —«оппортунист», «дипломат». Можно подумать, что она с Халтуриным — идейные борцы, Гарибальди, идущие с открытым забралом на каждого врага детской книги. Такие же «оппортунисты». Но все же они энергичны, милы и знающи, и какая-то видимость духовного кипенья в них есть.

23. Сдаю в Детгиз «Загадки» и вновь переработанное предисловие к «Робинзону».

27. XII. Приехала Лида из Малеевки, где провела 1 1/2 месяца. То, что называется «посвежела», т. е. не поправилась. — Был на юбилее Квитко — даже выступал: — ожидал сердечности, но вышло казенно, черство. Благинина жеманно и кокетливо прочитала Квитко стишок, где приглашала его на пирог. — С чем пирог? — крикнул с места Михалков.

30 декабря. На улице слякоть. Прежде Рожде- 1948

ство было морозное, а Пасха — слякотная. Теперь почти всегда наоборот.

Сегодня начинаются детские каникулы.

Был Андроников. Принес свою книгу о Лермонтове. Рассказал о своей Актюбинской находке; показал список реликвий, вывезенных им из Актюбинска. Гениально говорил — о дикости, заброшенности, вульгарности этого мрачного города. Рассказал историю Бурцева, собравшего столько ценнейших бумаг. Письма Лермонтова, Некрасова, весь булгаринский архив, письма Чехова, Карамзина, Ломоносова.

И как он рассказал обо всем этом! Для меня нет никакого сомнения, что Андроников человек гениальный. А я — стал убого бездарным, — и кажется, это стало всякому ясно. И мне совестно показываться в люди, как голому.

Другого гениального человека я видел сегодня, Илью Зиль- берштейна. Героическая, сумасшедшая воля. Он показал мне 1-й том своего двухтомного сборника «Репин»*. Изумительно отпечатанный, и какая у Зильберштейна пытливость, какая любовь к своей теме. Это будет огромным событием — эти две книги о Репине. Какой материал для будущего биографа Репина. В Гослитиздате — огромный доклад Макашина об XI томе Некрасова (редакция Рейсера). Обычно рецензии пишутся на 10 страницах, даже на 7-и, на 6-и, — он написал на шести с половиной листах.

января. Сижу над статейкой об англо-американской словесности. У М. Б. — аритмия, она слушает радио, — я сижу за столом и думаю, что в конце концов сочетание цифр 1882—1949 — весьма завидная комбинация, на которую стыдно роптать, и что в порядке вещей, чтобы эта последняя цифра оказалась и вправду последней.

На 1948 год лучше не оглядываться. Это был год самого ремесленного, убивающего душу кропанья всевозможных (очень тупых!) примечаний к трем томам огизовского «Некрасова», к двум томам детгизовского, к двум томам «Библиотеки поэта», к однотомнику «Московского рабочего», к однотомнику Огиза, к Авдотье Панаевой, к Слепцову и проч., и проч., и проч. Ни одной собственной строчки, ни одного самобытного слова, будто я не Чуковский, а Борщевский, Козьмин или Ашукин.

января. Алянский говорит, что наша детская литература выше всех даже по оформлению. И наше литературоведение, поскольку оно представлено, напр., «Литнаследством». Глянув в окно, с радостью вижу снег — первый настоящий снег за эту зиму. Не то чтобы вполне настоящий: хлопьев нету, мелкая белая пыль, но все же и крыши, и улицы белы. Это — то, чего мне так не хватало.

ней, она молчит. Я думал: сердится. Еще раз загово- 1949

рил, то же самое. Перебирает пальцами левой руки, лежит в неудобнейшей позе. Я дал ей в левую руку карандаш, он выпал. Лицо остановившееся, с тихим выражением. Я в ужасе кинулся за врачом. Врач с двумя чемоданами, Сергей Николаевич — поехал — нашел кровоизлияние в мозг, паралич правой стороны.

21 января. На прошлой неделе прочитал два доклада: один в Конференц-зале Академии Наук СССР 17 января — о переводе Love’s Labour’s Lost²³ и 19 января в Союзе Писателей — об англо-американской детской литературе. Успех и там, и здесь очень большой, но и там и здесь удивление: как будто не ждали, что какой-то К. Ч. может сделать дельные доклады.

23 февраля. Все как будто в прежнем положении. Читать она не может, говорит косноязычно, правая рука окоченела, раздражительность очень большая — и все же ей лучше. Она требует, чтобы ей читали газеты, интересуется международным положением, много и охотно говорит.

3 марта. Женя, уверявший меня, что он получает в классе то четверки, то пятерки, принес вчера дневник, где оказалось две двойки по географии и замечание. [Середина страницы вырезана. — Е. Ч.]

18 марта. Мы в Узком. Приехали 16-го. Дали нам комнату № 37, «комнату академика Волгина». Большая комната, угловая, в четыре окна. Рядом в 35-й комнате поселился вчера Г. Ф. Александров, который привез с собою целые ящики книг; — вместе с ним приехала целая бригада философов, которые все сообща будут составлять первый том «Русской философии».

Получил прелестное письмо от Е. В. Тарле — сюда, в Узкое, — по поводу Павлика Бунина, которого я направил к нему с рекомендательной запиской. Павлик одержим Наполеоном, рисует его и всех его маршалов десятки раз, сделал не меньше тысячи эскизов — и возмечтал о себе, что он может иллюстрировать книгу Тарле «Наполеон».

9 мая. Воскресенье²⁴. Переехали в Переделкино.

1949 Чудесный жаркий день. Хожу без пальто, в но

вом сером костюме. Сегодня Виктор Петрович Дорофеев, редактор Гослитиздата, — человек, как он любит выражаться, «несгибаемый» — протирает с песком мою несчастную статейку «Пушкин и Некрасов». Начало его переработки я видел — боже мой! — «широкий читатель», «Анненков размазывал», «острая борьба», «жгучая ненависть». Это умный и въедливый, но совершенно безвкусный, воспитанный самой последней эпохой молодой человек — отлично вооруженный для роли сурового цензора, темпераментный, упрямый, фанатик. Читая вашу статью, он очень эмоционально относится к каждой строке и либо ненавидит то, что написано на данной странице, либо любит до страсти. Мне он нравится, и я любовался бы им, если бы дело не касалось меня. Моих мыслей мне не жалко — ибо всякому читателю ясно, в чем дело, но мне очень жаль моего «слога», от которого ни пера не осталось. Если бы не болезнь М. Б. и не нужда в деньгах, ни за что не согласился бы я на такую «обработку» статьи.

10/V. Понедельник. От 3х до 8ми, ровно 5 часов, мы с Дорофеевым спорили, ругались по поводу каждой строки, и я уступал, уступал, уступал. Дело происходило в Гослитиздате. Я вызвал туда Лидию Филипповну с машинкой… Она тотчас же переписывала все переделки. В наших спорах принимал участие Черемин; совсем молодой человек с лицом младенца, очень толковый и сведущий — в своей специальности. Двое против одного. За столом безучастно сидел Сергиевский И. В. — и криво улыбался. Он утомлен. Сгорбившись, целый день правил какую-то рукопись — вот так: на одной странице оставит одну строку, на другой две, а остальное черкает, черкает, черкает. Сбоку сидят еще три женщины: сестра Вяч. Полонского — Клавдия Павловна, рыжая Фелицата Александровна и безвестная, бессловесная дева: за исключением Клавдии Павловны, все они с утра до вечера перекраивают чужие рукописи на свой лад, с тем чтобы никакой авторской индивидуальности не осталось, не осталось никаких личных мнений, своих чувств и т. д. Все, что выходит из этой мастерской, — совершенно однородно по мыслям, по стилю, по идейной направленности.

11.V. Вторник. Холодная погода. Тучи. Боюсь, что М. Б. простудится.

18/V 1949. 4 часа утра. Прелестное утро. Птицы заливаются вовсю. Перед балконом у меня две вишни в полном цвету. Зелень кругом такой огненной яркости, какой я еще никогда не видал.

«Молчит сомнительно восток», но уже предчувству- 1949

ется «всемирный благовест лучей»*. А в душе у меня смутно и тяжко. Статья моя «Пушкин и Некрасов» — сверстана. Два дня я просидел в типографии, оберегая ее от дальнейших искажений, но все же она так искажена, что мне больно держать ее в руках. [Вырвана страница. — Е. Ч.]

А я вот уже несколько дней охвачен, как пожаром, книгой Филдинга «Tom Jones». У меня есть английское собр. сочинений Fielding’a (1824) — и я никогда не читал ее. Вспоминаю, как упивался этими книгами покойный Лева Лунц, но я почему-то не внял его призывам. И теперь случайно взял один томик — и очумел от восторга. Казалось бы, какое мне дело, будет ли обладать высокодевственной Софьей разгильдяй и повеса Джон, — но три дня я по воле автора только и хотел, чтобы это случилось. Всякая помеха, встречавшаяся Джоном на пути к этому блаженству, встречалась мною с такой досадой, как личная неприятность, и порою я даже откладывал книгу — и весь слащавый конец книги, когда всем положительным героям стало хорошо, а всем отрицательным — плохо, доставил мне горячую радость. Может быть, мы, старые и очень несчастные люди, обманутые и ограбленные жизнью, так любим счастливые развязки в книгах, что развязки их собственной биографии так жестоки, так плачевны и трагичны.

14 июня. Был врач из туберкулезно-костного санатория — Дмитрий Федорович. Констатировал, что М. Б-не хуже.

16/VI. Катаевы недавно вернулись из Сочи. Они были там в санатории «Правда». Я видел Валентина Петровча на другой день утром (он подошел к моему забору: я возился с малиной), он с восхищением рассказывал о пассажирском самолете, на котором он приехал с семьей: в десять часов утра они были в Сочи, а в 5 час. вечера без посадки в промежуточных пунктах очутились в Переделкине! Уверяет, что полет на луну — уже пустяковое дело. Четкость работы — изумительная. Ни секунды опоздания, чувство полной безопасности. Про Сочи говорит, что это та же Одесса.

«Мы зашли по ошибке в чужой санаторий. Выбежала дюжая баба растопырила руки — загородила дорогу:

— А ну вертайтесь!»

Кроме Катаева из соседей я видел Леонова: он был у меня два раза, мы гуляли с ним, я был у него — он показывал мне свои орхидеи (с кактусами он расстался, отдал в Ботанический сад) — свою оранжерею, свои сирени, яблони, груши и т. д., и т. д., и т. д. Разговоры его по-прежнему монологи — о Боге, о России, о своем

1949 детстве, об астрономии, об Эйнштейне, Достоев

ском, законах относительности и пр. Из его великолепного сада я как-то случайно зашел на дачу И. Т. Спирина — и изумился контрасту: дикая трава без дорожек, лесные кусты — за сплошным высоким забором, и вдали — одноэтажный нелепейший дом, приземистый, длинный, с выкрутасами. Все это кричало о том, что жена Ивана Тимофеевича больна, что присматривать за этим «садом» некому. Симона Борисовна, действительно, очень больна. Дочь Ивана Тимофеевича за сыном мужа Рины Зеленой. Я знал этого сына в Ташкенте школьником. Сад вокруг дома — наивен и трогателен: Иван Тимофеевич прямо в дерн сажал гладиолусы, флоксы, лилии… Идешь по траве, он кричит: «не раздавите цветок!» А цветка и не видно. Сам он бесконечно мил, прост, искренне подавлен болезнью жены, утомлен работой — мне хотелось помочь ему в его садоводстве. Я привел к нему Леонова. Леонов сразу сказал: «Все ваши насаждения пропали, дело гиблое. Цветы нельзя сажать вдоль забора, для этого есть кусты». (Окна кабинета Ивана Тимофеевича упираются прямо в забор — и он захотел у самого забора посадить цветы, хотя там никакого солнца.) Леонов забраковал все, и этим несказанно огорчил И. Т.

У меня дела плоховатые. «Знамя» взяло было мою статейку «Пушкин и Некрасов»*, хотя я предупредил их, что статейка войдет в состав брошюры. Они сказали, что это им не помешает. Теперь они заявляют: «ведь вышла брошюра!»

Корректур II тома «Библиотеки поэта» все еще нет.

Книга о Некрасове не пишется.

Тянет писать детскую сказку, но… Меня сковывает воспоминание о судьбе «Бибигона».

Погода пестрая. То тучи, то солнце. Холодно. Жене куплен новый велосипед. М. б., из-за этого он стал очень неплохо заниматься английским.

Я все читаю Филдинга. Кончаю «Johnatan Wild»[25] — очень мучительная книга, ясно доказывающая низменность и гнусность «человеческой комедии». За исключением простонародия, все прочие персонажи говорят у Филдинга книжным языком, в фабуле много натяжек, но общая концепция необыкновенно реалистична, верна, рассуждения автора остроумны и мудры, увлекательность сюжета колоссальна. После «Johnatan’a Wild’a» принялся за «Jozeph’a Andrews’a»[26] — и тоже читаю взасос. А Шеридан, коего я прочел три томика, мне не понравился. Очень поверхностно, и

весь он, бедняга, в великосветском фешенебельном кругу, и для него не существует другого.

29 июня. Страшный туман. Трое суток шел свирепый дождь, не переставая. Дороги размыты. Обычную нашу дорогу до шоссе починяют, она закрыта на ремонт, нужно ехать по гнусным проселкам, где что ни шаг, то колдобина. Машина загрязала буквально по шею. Геннадий Матвеевич делал чудеса. По дороге не редкость — застрявшая в глиняной каше машина.

Люша получила золотую медаль. Все экзамены сдала на пять. К моей радости примешивается горькая грусть: вот поколение, которому я совершенно не нужен, которое знать не знает того, чему я всю жизнь служил, не знает меня, моих увлечений и поисков. И нужно сказать: поколение крепкое, богатое новыми силами. С Люшей мне даже не о чем говорить, до того она чужая. Еще чужее Тата, Гуля. «И наши внуки в добрый час из мира вытеснят и нас»*. И они правы, но каковы будут их внуки, не представит себе даже величайший мудрец.

3 июля. Воскресенье. Встретил на задворках Переделкина — невдалеке от стандартного дома А. А. Фадеева. Он только что вернулся из Барвихи — напился — и теперь бредет домой в сопровождении В. И. Язвицкого. Боюсь, что у него начался запой. Он обнял меня, и я обрадовался ему как родному. «А Еголин — скотина!» — сказал он мне ни с того, ни с сего.

10 июля. Дожди почти непрерывные. Третьего дня был у Спирина. Он сумрачен, весь налитой горем, взял меня под руку, повел меня по саду, и на вопрос мой о здоровьи Симоны Борисовны ответил четко и внятно: «Симона умерла третьего дня в таком часу. Не нужно, чтобы слышала прислуга. Нужно скрыть от Дениса!» И тут же с наигранным весельем обратился к Денису, который промчался на велосипеде: «Здорово, ха-ха-ха! Молодец!» Никакой позы, спокойствие страшное. Сообщил мне по секрету, что ему дано задание организовать полет на Южный полюс! Ну куда я теперь полечу? ничего я теперь не умею. Нет, я должен остаться с Денисом. Стал угощать чаем, мы просидели с ним часа два, рассказывал о Папанине (как тот организовал ему охоту на медведя) и снова о Симоне Борисовне. Несмотря на все свои [вырвана страница. – Е. Ч.]