Ермольева едет в Америку.

Июнь на 28-ое. Ночь. Был вчера в суде на заседании, посвященном Кони. Читал слепой Гернет — по всем правилам старинной элоквенции — в одной из судебных камер. Гернет говорил напыщенно и старательно о деле Овсяникова, о деле Игуменьи Мит- рофаньи, о деле Засулич, — причем Кони у него превратился в абстракцию юридического благородства. И тянулось это три часа. Я пошел на эту пытку от тоски, от боли неудачничества. После ударов, которые мне нанесены из-за моей сказки, — 1944

на меня посыпались сотни других — шесть месяцев считалось, что «Искусство» печатает мою книгу о Репине, и вдруг дней пять назад — печатать не будем — вы измельчили образ Репина!!! Я перенес эту муку, уверенный, что у меня есть Чехов, которому я могу отдать всю душу. Но оказалось, что рукопись моего Чехова попала в руки к румяному Ермилову, который, фабрикуя о Чехове юбилейную брошюру, обокрал меня, взял у меня все, что я написал о Чехове в 1914 году накануне первой войны и теперь — во время Второй, — что обдумывал в Ленинской библиотеке уединенно и радостно, — и хотя мне пора уже привыкнуть к этим обкрадываниям: обокрадена моя книга о Блоке, обокраден Некрасов, обокрадена статья о Маяковском, Евдокимов обокрал мою статью о Репине, но все же я жестоко страдаю. Если бы я умел пить, то я бы запил. Т. к. пить я не умею, я читаю без разбора, что придется — «Eustace Necklace» by Trollope, «Black Tulip» by Al. Dumas, «Barchester Towers» by Trollope, «Passage to India» by Forster¹², даже Олдингтона, даже «Newcomes»[13] Теккерея — и меня возмущает, какие крошечные горести, микроскопические — по сравнению с моими, с нашими — изображал роман XIX в., — и раз я даже хватил Троллопом оземь, когда он хотел заставить меня взволноваться тем, что богатая вдова, дочь священника, получила письмо — вполне корректное — от холостого м-ра Slope’a — и обсуждение этого эпизода отняло у автора 20 страниц, — и сотни страниц посвящает он столь же важной проблеме: останется ли некий поп во главе богадельни для престарелых до конца своих дней — или у него эту богадельню отнимут? Нам, русским людям, людям 1944 года, такие проблемы кажутся муравьиными, а порою клопиными. Взял я на днях и без всякого интереса прочел «International Episo- de»[14] Генри Джеймса и его же «Washington Square»[15], которые мне когда-то нравились — эта регистрация мельчайших чувствованьиц даже не муравьев, а микробов, — и почувствовал себя оскорбленным. Пожил бы этот Джеймс хоть один день в моей шкуре — не писал бы он этих вибрионад.

Третьего дня я был на вечере Ираклия Андроникова в Союзе Писателей. Он — гениален. Абсолютный художественный вкус. Но — и на нем потускнение.

1944 29 июня. Вчера читал о Чехове в Белом зале До

ма Ученых. Кроме Збарского не было ни одного из приглашенных мною друзей. Ни Чагина, ни Заславского. М. Ф. Андреева сказала, что Горький не верил Книпперше, будто Чехов, умирая, произнес «Ich sterbe»[16]. На самом деле он, по словам Горького, сказал: «Ах ты, стерва!» М. Ф. не любила Чехова. Она не может, по ее словам, простить ему его отношения к Софье П. Бонье, с которой Чехов, по ее словам, жил 20 лет. Удивительно она оживлена, моложава, гармонична. На моей лекции был приглашенный мною Коваленко. Приглашенный по ошибке. Коваленко из Ташкента — бывший Управделами тамошнего Совнаркома. В его ведении были писатели, и он говорил: Кто такая Ахматова? Мы вышлем ее в Самарканд.

17/VII. Сейчас было мое последнее чеховское выступление — в зале Чайковского. Я прибежал туда в каких-то рябых шлепанцах, которые давно надо выбросить, — и без носков. Директор зала дал мне на время свои носки.

Вот несколько моих лекций о Чехове за последние дни [перечислены даты и залы, где проходили эти 10 лекций. — Е. Ч.].

Сентябрь 15. В Переделкине. Гулял вечером с Валентином Катаевым.

Ничего не пишу (первый раз в жизни!), читаю без конца и без интереса. Первый раз в жизни — никакого аппетита к работе. Вожу тачки с перегноем для малины и земляники, утомляю себя до бессонницы, до расширения сердца, но это приятнее для меня всего остального. Был у меня Павленко — хочет обновить журнал «Октябрь». Был с Натальей Константиновной.

5/Х. Сейчас вырезали из «Нового Мира» мою статью о Репине.

3/XI. Сейчас вышел сигнальный Уитмен (10-е изд.).

21/XI. Третьего дня приехала Женина мама*. Она там, в Йошкар-Ола, вышла замуж. Женя вбегает: «У меня есть американские рейтузы и родная сестра». Очень интересно рассказывает она о смерти Николая Александровича Пыпина: Пыпин жил у меня на ленинградской квартире. Когда-то, лет десять назад, в качестве бывшего военного он был выслан из Ленинграда в Саратов. Я похлопотал о нем у Катаняна и тем погубил его*, потому что в Саратове он жил бы до сей минуты, а в Ленинграде он умер 1944

от голода. Женат он был на Екатерине Николаевне — и отношения у них были чопорные, церемонные — в петербургском стиле. И вот оказывается — незадолго до смерти он украл у нее одну картофелину, заперся в ванну и съел, а она стояла у двери и кричала:

— Н. А., вы — вор! вор! вор! Никто не знает, что вы вор, а я осрамлю вас перед всеми.

Вот — голод. А прежде всю жизнь он целовал у нее ручку и водил в концерты.

Читаю Thomas Hardy «Far from the Madding Crowd»1.

Удивительно то, что ткань его повествований удивительно тонка, драгоценна, а то, что он шьет из этой ткани, — халтурная банальщина. Сюжет гораздо ниже манеры, техники.

25/XI. Сейчас позвонил с энтузиазмом Фадеев: ему понравились мои «ленинградские дети», которых я написал с маху, без помарки, даже не заметив.

3/ХП. Павленко дал мне книжку Жоржика Иванова «Петербургские зимы», издана в Париже в 1928 г., записки о первых годах революции — о Сологубе, об Анне Ахматовой, Гумилеве и проч., о людях, которых я знал. Очень талантливо, много верного, но — каким папильоном кажется Жоржик. Порхавший в те грозные дни среди великих людей и событий. Таковы же были и его стихи: как будто хороши, но почти несуществующие; читаешь и чувствуешь, что, в сущности, можно без них обойтись. Одной такой же поэтессе я написал когда-то:

Ты еще не рождалась*, Тебя еще нет. Ты побоялась Родиться на свет. Ты кем-то несмелым, Как будто во сне, Начертана мелом На белой стене.

Какими глуповатыми кажутся все выпады Жоржика — теперь [недописано. — Е.Ч.].

28/XII. Какая тоска! Вчера были Наташа Кончаловская и Дикий — первые занятия Love’s Labor’s Lost (Все труды любви — впустую!).

1945 год

Новый Год встретил с М. Б. — много говорили. Она вся измученная и отношением с Лидой, и бедностью, и бессонницей, и мрачными мыслями. Мне легче. Я каждое утро оболваниваю себя переводом Шекспира (Love’s Labor’s Lost) — уже перевел почти весь IV акт рифмованными стихами — так что мое утро свободно от углубления в печали, неудачи и боли. Ей же очень трудно.

Люди, которых я встречаю: Михалков, Кончаловская, Дикий — не утоляют души, но они милее других. Был вчера Цехановский (автор фильма «Телефон»). Был Харджиев. Я собираюсь в Болшево.

21/II 45. Две недели нелепо прожил в Болшево. Ничего не написал и не отдохнул. Тихонов. Александр Введенский — со мной за одним столом. Асмус. Табуны техников и механиков. Соскучился по Ленинской библиотеке. Сегодня еду обратно.

1/IV. Мне LXII года. Слава богу, все еще жив.

9-го VI. Был вчерау Александра Введенского. Впечатление мутное. Множество картин в четырех комнатах — есть прекрасные — 12—15, остальные подделка и дрянь. «Вот это —Рембрандт». «Это — Тициан». Есть подлинный Поленов, Похитонов. Он охотно все показывает. Даже сейф открыл и показал деньги — пачками. В гостях у него «преосвященный Филарет» — с пьяными и хитрыми глазками, 83-летний старик, — какой-то бородач вроде ломбардного оценщика, «китаевед», и какой-то математик. Среди картин много голых женщин — Филарет глядит и смакует. Картины создают пестроту. Разностильность, безвкусица, какофония. Жизнь тоже пестрая, сумбурная. Подмигивает на грудастую женщину, висящую у него над кроватью, и тут же надевает белый клобук, отправляясь служить вечерню. Когда они оба, Филарет (похожий на Иеронима Ясинского) — и «блаженный Александр», сели в машины, я попросил их подвезти меня к дому, — но потом передумал и поехал в церковь «к Пимену». Хор прекрасный, псалтырь читала 1945

какая-то монашка (?) отлично, но общее впечатление тягостное. Стоит стадо «верующих» — беднота, — а тут эти сытые и пьяные — ее надувают. Вышел сын Александра Ивановича, поп, и деловым голосом, но изредка крестясь, объявил, как конферансье, что «блаженный Александр» будет служить тогда-то и тогда-то, а по уставу нельзя слушать Евангелье, не купив предварительно свечку, потом объявил, что сейчас будет тарелочный сбор, и предложил жертвовать побольше, потом сказал, что блаженный Александр будет принимать желающих и в четверг, и в пятницу—и хотя не объявил таксы, но она чувствовалась. Сам Александр Иванович — при всей его безвкусице — чем-то симпатичен и мил, — но всё это окружение удушливо, и вообще нужно от него подальше!..

Третьего дня было собрание в «Сотруднике». Страшная безвкусица и бестолочь. Несколько дней назад был у меня Фадеев и рассказал мне, что на шекспировском диспуте, сидя рядом с Саррой Лебедевой, он сказал ей про Анну Радлову (во время моего доклада):

— Не думаете ли вы, что в этой Радловой все же есть что-то стервячье.

Он не знал, что Сарра — сестра Анны!

Записи Берестова

Скоро кончится война, Скоро Гитлеру капут, Скоро временные жены, Как коровы, заревут.

Вот и кончилась война, Как бы нам не прозевать, По 20-му талону Будут мальчиков давать.

Ах ты, Гитлер косоглазый, Тебе будет за грехи. На том свете девки спросят: А где наши женихи?

Светит месяц высоко, Не достанешь палочкой! Через Гитлера косого Не походишь парочкой.

Скоро кончится война, Мы вернемся к женушкам, А погоны и ремни Оставим ухажорочкам.

1945 Как под городом Орловым

Шли жестокие бои, Чернобровые мальчишечки Лежали все в крови.

Девок много, девок много, Девок некуда девать. Скоро лошади подохнут, Будут девок запрягать.

На тарелочке — две вилочки, Кусочек пирожка, Полбутылочки наливочки Для милого дружка.

Ах, каки сейчас подружки, Отбивают друг у дружки. Я сама теперь того, Тай отбить бы у кого.

6-го июля. Переехали всей семьей в Переделкино. На грузовике. Чудесно. Люша приладила новый гамак. Начал писать сказку о Карагоне [позднее сверху вписано: «Бибигоне». — Е. Ч.] — последнюю сказку моей жизни.

Милая подружка, Посмотри на небо. Не летит ли лейтенант, Не везет ли хлеба.

25 июля. Сказка моя затормозилась. Написанное кажется бездарным. Третьего дня ВОКС прислал мне извещение, что в «Atlantic Monthly» идет моя статья о Чехове. Я в ужасе. Ведь статья моя огромна, а «Atlantic Monthly»[17] маленький журнал, где может быть помещена одна десятая этой статьи! Что именно выковыряет из нее издатель? И тогда же, третьего дня, от неизвестной причины заболели пять моих утят и после страшных мучений трое из них скончались. (Может быть, съели мухомор?) Двое выжили. Хоронили умерших очень торжественно. Женя сделал милую могилку.

15 октября. Переезд в город с дачи. 2 ночи бессонные. Вчера — в Колонном зале. Ужас. Жду 10 часов: будет ли передаваться «Бибигон»? Боюсь, что нет. Читал ночью «Пиквика», переписку Блока и Белого, — черт знает, куда себя приткнуть. Скорее бы дожить! — или умереть!

21 марта 46. Я в Узком. Артист Малого театра Михаил Фран- цевич Ленин. Тотчас же стал развивать свою любимую тему: «гиб- нет(?) великий русский язык». В. В. Виноградов с женой: готовит доклад в Союзе Писателей «О безграмотстве (?!) Леонова, Феди- на, Гладкова и др.». Ромашов правильно сказал ему, что беда вовсе не в «искажениях» русской речи со стороны Леонова и др., а в ее нивелировке, в ее обеднении и обескровливании; в произволе редакторов.

26 марта 46. Мне очень нравится академик Иван Матвеевич Виноградов, знаменитый математик. Вчера мы гуляли с ним и со здешней девочкой (12 лет) Мариной.

Я занимаюсь Некрасовым: сверяю черновые тексты, делаю выписки для «Литературного наследства».

марта. Погода: солнце, мороз, здоровье. Вчера я прочел пьесу Ромашова «Знатное семейство», очень хорошая пьеса, умело написанная. Гулял с Ив. Матв. Виноградовым, тот рассказал, что он ехал в поезде лет 15 назад и перед ним козыряли какие-то студенты своей ученостью, принимая его за бухгалтера, — и девицы смотрели на него сверху вниз — и вдруг в Севастополе к их вагону подошел шофер и сказал:

— Машина для академика Виноградова.

Он и сейчас с удовольствием вспоминает этот эффект.

марта. Вьюга. Бешеный ветер с севера. Как будто никогда и не бывало вчерашнего солнца (7 часов утра).

На балконе опять шарады, загадки, анекдоты.

Вор украл в вагоне у В. В. Виноградова бумажник. Тот сидел в вагоне и изучал Пушкина, подчеркивая те слова текста, которые были непонятны.

1946 Вор: Что это вы делаете?

Виноградов: Составляю глоссарий. Вот видите ли (и объяснил ему целесообразность и необходимость такой работы).

Вор: Выйдем-ка со мною на площадку. Вот вам ваши деньги, вот ваш бумажник. У вас грешно брать. Приходите на Покровку в кафе. Спросите Кучерова.

Жена академика Наметкина оказалась родственницей Маршака: ее дочь замужем за Эликом.

Вчера В. В. Виноградов много любопытного сказал мне о Некрасове, о его поэтике.

Читаю Станиславского: мизансцены к «Чайке» под редакцией Балухатого. Какие это все пустяки по сравнению с «Чайкой»: орешки, папироски…

Сейчас сдуру читал публично академикам и членам корреспондентам отрывки из своей книги о Чехове.

Познакомился с ректором университета Галкиным Ильей Саввичем. Разговоры о Лебедеве-Полянском, Мещанинове, Зиль- берштейне.

На душе очень тревожно: как перед казнью: завтра день моего рождения.

Виноградов вступился за Балухатого. Я в своей книге о Чехове ущемил его, чуть-чуть царапнул.

1 час ночи. Принял мединал. Не заснул.