1/Х! Богословский вчера мимоходом:

«Если человек получает пощечину, это — оскорбление действием. Если он смотрит пьесу “Фронт”, это оскорбление тремя действиями».

Стихи 4-летней девочки, сообщенные мне А. Раскиным:

Идет старушка, Ей 100 лет. Навстречу ей Мотоциклет.

1942 Мотоциклет,

Мотоциклет,

И старушки Больше нет.

23/XI. Сейчас был у милых Родичевых. Любочка — прелестная по простодушию — поверила в Шендера Мендера*, ждала его целые дни, и как огорчилась, когда я принес письмо, свидетельствующее, что он уехал на фронт!

5/XII. До чего страстно Женя жаждет просвещения! Я учу его читать. Он с поразительной быстротой усвоил склады, и теперь, когда я принес ему подаренный Родичевым букварь, он стал потрясать им над головой, восклицая «Букварь! букварь!» — словно ему подарили самое сладкое лакомство!

1 января 1943 года. Изменил правилам и чудесно встретил Новый Год с М. Б. Козинаки, торт, чай, болит горло.

Не мог заснуть, пошел к Родичевым. Слышал по радио речь Калинина. Дима рассказывал новеллы. О муке. Свалился мешок муки с грузового трамвая. На него накинулось 1/2 Ташкента.

9/I. В суете отъезда. Погода весь декабрь и часть января — чудесная: жарко, как поздней весной. Я сижу при открытом окне. Ходят ко мне каждый день Любочка и Стасик Родичевы — писать на машинке. Хочется писать о Чехове и о детской литературе.

26/I. Вчера ночью — двинулись в путь, в Москву, вместе с М. Б. и Женичкой. Прощай, милый Ташкент. Моя комната с нелепыми зелеными занавесками, с шатучим шкафом; со сломанной печкой, с перержавелым кривобоким умывальником, с двумя картами, заслоняющими дыры в стене, с раздребежженной дверью, которую даже не надо взламывать, с детским рисуночком между окнами, выбитым стеклом в левом окне, с диковинной форточкой, — немыслимый кабинет летом, когда под окном галдели с утра до ночи десятка три одесситов.

27/I. Ночь. Опять Козалинск. В нашем вагоне едет хирург. Он рассказывает, что теперь слово РОЭ имеет новое значение: Резкое Отсутствие Энтузиазма (к участию в Отечественной войне). Женя декламирует «Были и лето и осень дождливы»*.

28/I. Утро. Пробую писать Шендера Мендера. Мороз. Но все еще пустыня кругом. Поезд останавливается каждые пять минут. Был у меня в гостях глупый нагловатый Гаркави. Хвастался своими эстрадными остротами. Например, в Военной Академии им. Фрунзе он сказал: Вы сокращенно называетесь ВАФ — наоборот это будет ФАВ, то есть “Фашистскую Армию Выгоним”!»

1943 2 февраля. Подъезжаем к Москве. Я не сплю и

предаюсь грустным мыслям.

Мы — в Москве! Женя декламирует: «Здравствуй, милая, родимая, здравствуй, милая, любимая Москва!» С вокзала доставиться нет никакой возможности. Но начальник поезда отрекомендовал мне некоего Кузнецова, который за бутылку водки добыл мне грузовичок — и вторую бутылку дал я шоферу, и вещи мои были доставлены.

Аветовна взяла ключ от квартиры, и М. Б. оказалась на площадке перед своей квартирой со всеми вещами, и я после всяких мытарств очутился у Толстого. Толстой вчера был в ударе: прелестно рассказал, как возят Гитлера в клетке по всем городам СССР. Сначала собираются огромные толпы в Москве, в Ленинграде, потом надоедает глазеть на него, его возят по уездным, потом — по глухим деревням — и в конце концов никакого интереса к нему. Он страшно оскорблен, рычит, становится на дыбы: «Я — Гитлер». Но никакого интереса.

марта. Сегодня в 6 ч. утра позвонила Аветовна: «Ржев взят». От радости ничего не могу делать. Погода буйная: свирепые ветры, вьюга.

марта. Вчера у Екатерины Павловны Пешковой. Откровенничала: как ненавидит ее Мария Федоровна. Поила кофеем. У нее Ася Абр. Ариан, которую Федор Гладков обвинил в сочувствии (?!) фашистам(!). Из-за этого она осталась на улице, и Екатерина Павловна дала ей приют. На улице столкновение с 11-летним бандитом.

Женя: «Дед, спрячь этот треугольник, а то завтра я могу нечаянно подумать, что он тебе не нужен, и возьму себе». (Ему очень хочется иметь треугольничек.)

Я читаю Carlyle’s «History of Frederick the Great»[9]. Поучительно! Вот где корни пруссизма, джингоизма, фашизма — и германского машинного тупоумия.

10 марта. Вчера звонок: «С вами будут говорить из Детгиза». Голос Голенкиной. «К. И., я вам должна сообщить, что мы получили указание не издавать вашей сказки». Я ничего не ответил и повесил трубку. Итак, победила Наумова, и советские дети остались без сказки.

11 марта. Вчера звонок. Алимджан! Ехал 1943

20 дней! Приехал с Ломакиным! Едет на фронт! К Рокоссовскому! Значит, узнает, что «Бармалей» запрещен! Значит, «Бармалей» и в Узбекистане не выйдет! Решил идти к Тарле — за советом.

Приехал Коля. Говорит по телефону с Мишей Слонимским.

22 марта. Приехала Марина с Татой и Гулькой. Поехали за вещами. Принялся писать о Чехове.

29 марта. 26-го выступал в Союзе Писателей на совещании. Очень плохо. Сам себе казался старым и провинциальным. Изумительно говорил Эренбург. Вчера в зале Чайковского читал воспоминания о Горьком (день его 75-летия). Вместе со мною выступали Фадеев, Федин, Сурков и Всев. Иванов. Фадеев (председатель) собрал все затасканные газетные штампы, смешал их в одну похлебку, и — речь его звучала как пародия. Она и есть пародия, т. к. единственное его стремление было — угодить не читателю, не слушателю, не себе, а начальству. Это жаль, потому что есть же у него душа! Федин мне рассказывал, что, когда из ЦК позвонили Фадееву, чтобы он написал похвалу Ванде Василевской, он яростно выругался в разговоре с Фединым и сказал: «Не буду, не буду, не буду писать», а потом на другой день написал и позвонил Феди- ну: «Знаешь, “Радуга” не так и плоха». Написать-то он написал, а заказчики не взяли. Все же что-то в нем есть поэтическое и сильное.

Странный случай с Екатериной Павловной Пешковой. Мария Алексеевна (сестра Тимоши), слушая утром радио, вообразила, будто по радио передают статью Сталина о Горьком! Позвала Екатерину Павловну. Екатерина Павловна выслушала — и послала Сталину письмо: «Спасибо, что вы нашли время среди Ваших великих забот». Оказалось, что передавали… передовицу «Правды». Теперь Екатерина Павловна очень волнуется.

Она вообще мучительно переживает, что в Доме Ученых Мария Федоровна устроила посвященный Горькому вечер. Уже несколько дней вся не своя. Возила вчера к Кремлевской стене венок на могилу Горького.

Первое апреля. Мне LXI год. День прошел ужасно, хотя Марина сделала «Наполеон». В 6 часов я должен был читать в Могэ- се (о Горьком), в 7 часов читать свою сказку в Информбюро. Но в Могэсе публика должна была собраться лишь к половине седьмого, и я, боясь опоздать в Информбюро, отказался от чтения, несмотря на все мольбы устроителей. И это жалко, потому что за- 1943 водская молодежь показалась мне очень милой и

нуждающейся в живом слове. А когда я пришел в Информбюро, оказалось, что мог и не приходить: ни Тарле, ни Фадеев — и вообще никто — не пришли. А я смертельно устал от беготни по городу. Еле жив. Так и прошло мое рождение.

24/IV. Вышло «Чудо-дерево». С опечатками. Всего 25 тысяч

экз.

25/IV. Читал «Одолеем Бармалея» — в зале Чайковского — и в Доме архитектора.

29/IV. Мне опять, как и зимою 1941/42 гг., приходится добывать себе пропитание ежедневными выступлениями перед детьми или взрослыми. [Далее перечислены даты, названия организаций, где К.И. выступал, темы лекций. Всего 29 выступлений. — Е. Ч.]

В Доме архитектора 25-го должна была быть Тимоша. Не была. Я спросил ее, почему. — Ах, у меня было важное дело! Я должна была везти в Барвиху водку… для рабочих… чтобы посадили картошку.

15/V. Телеграмма из Ташкента: «Печатание сказки приостановлено. Примите меры. Тихонов». Начал писать о Чехове. Увлекательно.

Сказка действительно слабовата, но ведь речь шла о солидарности моего товарища со мною.

3 июня. Совещание Президиума по поводу моей сказки. Не пришли обещавшие придти Федин и Зощенко. Таким образом, из членов Президиума были только Асеев и Анна Караваева. Хорош бы я был, если бы вчера не получил подписей Толстого и Шолохова! Все вели себя очень сплоченно — высказались за сказку единодушно: Мих. Слонимский, Перец Маркиш, Скосырев, Караваева и даже Асеев — начавший дискуссию: «что ж, прекрасная сказка!» Обратно я шел со Слонимским и Асеевым. Погода прелестная. Тверской бульвар в зелени. Нежно серебрится аэростат заграждения. На бульварах гомон и смех. Москве хочется быть легкомысленной. «Как много лишнего народу в Москве!» — говорил вчера Шолохов.

15/VI. Сейчас мне позвонил академик Митин, что Г. Ф. Александров сказку разрешил. Так зачем же злые вороны очи выклевали мне?*

20/VI. Женя первый раз был в театре — во МХАТ’е на «Синей птице».

— Ух, какой был Пес!.. А потом он сделал удивление: поцеловал кошку.

24/VII. Был вчера в Переделкине — впервые за все лето. С невыразимым ужасом увидел, что вся моя библиотека разграблена. От немногих оставшихся книг оторваны переплеты. Разрознена, расхищена «Некрасовиана», собрание сочинений Джонсона, все мои детские книги, тысячи английских (British Theatre¹⁰), библиотека эссеистов, письма моих детей, Марии Б. ко мне, мои к ней — составляют наст на полу, по которому ходят. Уже уезжая, я увидел в лесу костер. Меня потянуло к детям, которые сидели у костра. — Постойте, куда же вы? — Но они разбежались. Я подошел и увидел: горят английские книги и между прочим — любимая моя американская детская «Think of it»[11] и номера «Детской литературы». И я подумал, какой это гротеск, что дети, те, которым я отдал столько любви, жгут у меня на глазах те книги, которыми я хотел бы служить им.

Вчера взят Харьков нашими войсками. Мне сказали об этом в библиотеке Ленина, где я занимался (в Научном отделе). Мы все

1943 громко зааплодировали, а потом подбежали к ок

нам, из которых виден Кремль, — и восхищались трассирующими пулями (во время канонады).

Сейчас получил из Ташкента «Одолеем Бармалея» изд. Госуд. Изд-ва УзССР.

18/IX. Сейчас позвонил Зозовский: прилетел Тихонов, привез «Одолеем Бармалея» — но я занят Чеховым и не мог придти к нему.

20/IX. Получил долгожданного «Одолея». Плохо! Куча опечаток и отсебятины. Полное разочарование.

23/[IX]. Взята Полтава.!!

Тата вернулась с трудфронта. Первая ночь в родительском доме. Спит. И вдруг закричала. «Что с тобой?» — «Мне приснилось, что немцы запихивают меня в пушку “Катюшу”, чтобы выстрелить мною в русских».

7/XI. Взят Киев. Речь Сталина. Получена телеграмма, что 3-го Лида и Люша выехали из Ташкента.

25/XII. 4 дня тому назад скончался Тынянов. Хоронил его.

Сегодня утром у Марины родился сын.

20-го сдал Уитмена. Жене подарили калейдоскоп.

29/XII. Снова принялся за воспоминания о Репине. Купил Жене елку. Он говорит: «Я думал, что дед вообще принципиально против ёлок». (Ему шесть лет.)

1 января 1944. Встретил с Лидой, М. Б., Люшей Новый Год. Тата была у новорожденного: «Вот дуся! ах какой дуся»*. Вышли «9 братьев» — Колин роман. Взят Житомир — опять!!! На этот раз навсегда. Говорят, немцы присылали в Тегеран просить мира.

Был вчерау Михалкова, он всю ночь провел у Иосифа Виссарионовича — вернулся домой в несказанном восторге. Он читал Сталину много стихов, прочел даже шуточные, откровенно сказал вождю: «Я, Иосиф Виссарионович, человек необразованный и часто пишу очень плохие стихи». Про гимн Михалков говорит: «Ну что ж, все гимны такие. Здесь критерии искусства неприменимы! Но зато другие стихи я буду писать — во!» И действительно, его стихи превосходны — особенно о старике, продававшем корову.

После этого мне читала чудесные стихи Наташа Кончалов- ская: особенно оригинально про чайник.

Был у Качалова. Меня поразила неприглядность его жилья. Дымно, чадно, комната обшарпанная — он изумительно ласков, сердечен — предсмертно. У него грипп — тлеющий.

12/II. Говорили на кухне об изобретении машины для стирки.

Женя: «И еще надо выдумать машину: чтоб со мною ходила гулять и отвечала на все мои вопросы».

1944 Достоевский. (Для моей статьи о Чехове.) “Толь

ко то и крепко, подо что кровь течет”. Только забыли, негодяи, что крепко-то оказывается не у тех, которые кровь прольют, а у тех, чью кровь проливают. Вот он — закон крови на земле»*.

Читаю Достоевского «Вечный муж». Вольтера «Простак». Мопассана. Стихи Полонского. Биографию Достоевского — Страхова. Письма Достоевского. Гейне [нрзб.].

Васильев внушил отвращение не своим наветом у Щербакова. Это мне понятно: человек с навязчивой идеей предстал впервые перед тем, к кому стремился все эти годы, — обалдел — и, человек патологически обидчивый, свое подозрение, свою обиду, свою уязвленность излил как сущее. Гнусен он был после доноса. Вернувшись от Щербакова, он заявил мне, что он покончит жизнь самоубийством, что он не может жить с таким пятном, что он сейчас же заявит т. Щербакову о своей лжи. «Я не достоин подать вам руку!» — сказал он М. Б. Потом он сказал мне по телефону, что ему звонил Щербаков и запретил ему водиться со мной, а то бы он сейчас пришел ко мне; стал утверждать, что Щербаков все это затеял (!) из неприязни (!) ко мне. Когда я через 2 часа потребовал у него, чтобы он написал правду, он вдруг заявил, что ОГЛОХ, что не слышит меня, что через час он непременно напишет. Когда же я пришел к нему через час, он сказал, что он мертвецки пьян, и вел себя так слякотно, что я, человек доверчивый, воображавший, что он переживает душевные муки невольного лжеца и предателя, увидел пред собою дрянненького труса и лукавца.

10/IV. Были Н. Кончаловская и З. Ермольева. Кончаловская, чуть не плача, говорит об Эль-Регистане, который «вторгся в дом и сбил с пути Сереженьку». «Сереженька ничего не читает, ну ничего, пишет книжку “За что советская страна дает героям ордена.” Папа сказал, что он не будет приходить ко мне, если из нашего дома не уйдет Эль-Регистан» и т. д. Эль-Регистан всегда был мне симпатичен. Он хороший журналист и добрый малый.