У Чехова в «Чайке»: «- Лечиться в шестьдесят лет!

И в шестьдесят лет жить хочется.

Лечиться в шестьдесят лет,, жалеть, что в молодости мало наслаждался, это, извините, легкомыслие».

Но ведь легкомыслие главное мое спасение. 1946

Как чудесно, что в великий предсмертный канун я еще раз могу с волнением и радостью читать Чехова.

Не заснул и с мединалом.

1 апреля 1946. День моего рождения. Хотя я не спал ночь, хотя ничего радостного я не жду, хотя и впереди и позади горькие обиды и смерти, настроение благостное, вполне именинное. Погода с утра ясная.

Первый подарок: дивная бумага от В. В. Виноградова!!!

Туфли, зубную щетку, календарь,«блок тетрадь», papetrie¹⁸, — вот подарки, привезенные М. Б. Были Веберы, Збарские, Люше- нька, Марина. Papetrie от Жени и три рисунка.

Итак, у Чехова в «Чайке» к моему 64-летию:

Дорн: Выражать недовольство жизнью в 62 года, согласитесь – это не великодушно.

Сорин: Какой упрямец. Поймите, жить хочется!

Дорн: Это легкомыслие. По законам природы, всякая жизнь должна иметь конец.

3 апреля. Тоска и полный упадок сил. Оглушаю себя лекарствами. Скучаю по дому, по Жене, по Люше, по М. Б. Верхушки деревьев качаются бешено, и стоит мне открыть мою небольшую форточку, чтобы распахнулась дверь и все бумаги полетели на пол.

Читаю В. Виноградова «Стиль прозы Лермонтова». Исчерпывающая работа, — фундаментальная, — но конец Лермонтову как живому писателю.

апреля. Как это благородно: бить битого! Старцев в «Советской книге» свел со мной счеты* (в своей рецензии на моего Уолта Уитмена).

апреля. Читал вчера «Чукоккалу». Меня слушали акад. Веденеев, акад. Наметкин, акад. Державин, акад. Брицке и др. Причем Державин рассказал мне, что впервые он слушал меня в Соляном Городке в 1908 г. еще в бытность студентом. А я опять правлю своего «Бибигона». Клише к этой книге уже сделаны, премии она не получила (на конкурсе) — выйдет серенькая, с плохими рисунками, но я правлю и правлю — неизвестно зачем.

1946 Брицке интересно рассказывал, как он с товари

щами воровал в детстве керосиновые лампы уличных фонарей. Вскарабкаются на спины друг другу, соберут штук десять ламп и давай играть ими в кегли.

Сегодня он делал замечание нашей хозяйке, зачем подала такие мелкие яблоки:

— Я крал яблоки во всех садах Московской области, такие мелкие мне никогда не попадались.

15 апреля, понедельник. Вчера Б. С. Ромашов читал всем свою комедию «Со всяким может случиться». Чтение мастерское, и язык свежий, но содержание неправдоподобное и в то же время банальное, дюжинное.

Вчера М. Б. привезла мне моего Григория Толстого, побывавшего в редакции Лит. наследства. Исковеркано до последней степени. Редакторы не оставили живого места, причем выправляли главным образом слог. Всякая живая мысль объявлена «фельетонной».

17 апреля. Среда. Приехал Андроников с Вивенькой. Утомлен. У него в комнате — а он с женой и дочерью занимает одну комнату, — живет теперь Н. А. Заболоцкий, которого милиция изгнала от Степанова. Кара Мурза, Петр Макарович, директор, встретил их величаво, дал им великолепную комнату № 35, и он пошел ко мне и с обычным артистизмом изобразил Тарле, взяв со стола у меня статью Тарле «Гитлеровщина и Наполеоновская эпоха» — и прочтя ее голосом Тарле и с его ужимками, и статья зазвучала как пародия. Я увидел мысленно даже накладку из волос, прикрывающую сбоку лысину Тарле, почувствовал его вставные зубы. Ежеминутно изгибаясь всем корпусом, поворачиваясь то вправо, то влево, он как бы доверительно каждому слушателю своим интимным, кокетливым голосом — как будто экспромтом, — предо мною стоял сам Тарле, а Андроников исчез, весь целиком просвеченный своим образом.

Эта способность абсолютно перевоплощаться и так, чтобы от тебя самого не осталось ни ногтя, он обнаружил, показывая Николая Леонтьевича Бродского, неумного человека, который излагает всякие банальности с большой предварительной мимикой: как будто сложная скрипучая машина долго приводится в движение, прежде чем вымолвит: «Лермонтов великий поэт». Причем Ираклий до того преображается, что может тут же от лица каждого своего героя сочинять в его стиле соответствующие опусы. Мелькнул на минутку Илюша Зильберштейн, потом Маршак, говорящий афоризмами, словно они только что пришли 1946

ему в голову (между тем как он повторяет их в тысячный раз), — и вдруг в репертуаре Андроникова появилось новое лицо — наш Женичка: Андроников был вчера у Марии Борисовны и застал у нас в доме несчастье: издох котенок, обкормленный Люшей. И Андроников показал сложное и огорченное лицо Жени, который нахмуренно слушает, как Мария Бор. рассказывает, как она, по совету ветеринарного доктора, дала котенку касторку, и пессимистически машет рукой, выражая полное презрение к медицинской науке. Я сразу даже уши увидел Женичкины. А Ираклий вдруг превратился в Пастернака, лицо у него стало выпуклое, вот этакое, профиль абсолютно изменился, глаза заблиста- лые по-пастернаковски и пиджак у него превратился в пастерна- ковский. А потом Степан Александрович Переселенков, паралитик, который спорит с Илюшей: где кого скорее похоронят. Ну вот и концерт! Назначили в шесть — вместо девяти. Все 14 академиков налицо: Федор Аронович Ротштейн, Чернявский [т. е. Черняев. — Е. Ч.], Сергей Семенович Наметкин прибыл на 2 часа раньше, специально приехал Н. Д. Зелинский с женой и сыном Колей; Тарле удрал со Сталинского комитета — словом, аудитория величавая.

Очерк «На кухне» (о Шкловском) совершенно не дошел до аудитории. Ираклий смял его — хотя очерк прекрасен: в нем Шкловский и мудрец, и шут, и добряк, и деспот, и истерик, и как чувствуется эпоха! Шкловский дан как воплощение этой эпохи.

Больше всего понравился номер со Щидри и Соллертинским, где введен такой артистический трюк как имитация имитатора, — какой-то «альбинос» в «Европейской гостинице» при Щидри и Соллертинском «показывает» Соллертинского, после чего Сол- лертинский примиряется с тем шаржем на него, на Соллертинского, который создан Андрониковым. Все «вещественное» здесь обыграно до иллюзии. Когда Щидри ест макароны и в это время исполняет музыкальный мотив, весь охваченный музыкой, — вы видите макароны, вы чувствуете, что [за] щекой у него макароны (причем он ест макароны именно как немец), когда Щидри моет руки, вы видите мыло, полотенце. Очень понравился музыкальный мотив.

Очень хороша была «Оренбургская степь» — этот поезд, набитый писателями (Эйхенгольц, Шкловский, Вольф, Кирпотин) — окруженный великой эпохой, вихрями страшного времени.

19 апреля. Приехал домой, попрощался и с Тарле, и с Державиным, и с Черняевым, и т. д., и т. д. Привез внукам черного котенка.

1946 22 апреля, понедельник. Вчера был у меня Валя

Берестов и читал мне наброски своей записной книжки. Книжка крохотная, он носит ее в кармане штанов — и какие в ней шедевры талантливости. Я на радостях написал его матери, Зинаиде Федоровне, в Калугу большое письмо о том, что в его очерках виден и зрелый, безупречный, безошибочный вкус, и зоркий проникновенный талант, и благородная ненависть ко всякой фальши, и забронированность от всякого упадочнического, циничного, мелкого, вздорного. Какие записи об отце, о свирепости немцев, о героизме и нравственной выдержке пленных, о пассажирах в вагоне, о разговорах в толпе. Был у меня вчера Л. Квитко (с Бертой Самойловной) — и он рассказал, что Поликарпов снят «за грубость и самоуправство» — и что в Союзе Писателей атмосфера немного прояснилась. Квитко тоже восхищался Валей Берестовым.

23 апреля. Вчера у меня был Виталий Константинович Тренев, очень милый, добрый человек, но не без кулацких тенденций, о которых я всегда говорю ему. Он унаследовал от своих родителей страшную тягу к имуществу и приобретательству. Его отец за 10 дней до смерти просил Веру Смирнову (она рассказала мне) написать в «Литературной газете» о его (старика) участии в войне, т. к. он слыхал, что старикам участникам выдают домики, а между тем у него была дача в Переделкине, был дом в Ялте, был дом в Симферополе. А милый был человек, теплый, хохол. Но стяжатель.

26 апреля. Третьего дня был у Фадеева. Он показывал мне сигнальный экземпляр «Молодой гвардии» — с розово-голубым (бездарным) рисунком. Толстая книга. Он с удовольствием взвешивает ее на руке. «Но “Последний из Удэге” — толще!» Чувствуется большой человек, у которого жизнь спорится и ладится; все он делает с аппетитом, с интересом к тому, что делает, чувствуя большое удовольствие от этой необузданной траты энергии.

8.V.46. С утра в Ленинской библиотеке. Смотрел критические статьи о Некрасове в «Москвитянине» и т. д. Днем в «Мурзилке». Вечером, впервые, у Твардовского. Чудесное впечатление: шестилетняя дочка Олечка, понимающая жена, много книг, внутренняя заинтересованность в литературе. Говорил о новой сказке Исаковского, которую «Правда» предложила ему изменить*. Жалуется, что его, Твардовского, «избранные стихи» печатаются 6 лет в Гослитиздате и все не могут выйти. О Еголине: был у нас в университете профессором — посмешищем студентов. За- 1946

давали ему вопросы, а он ничегошеньки не знал. О Ник. Тихонове: саботирует все свои обязанности по Союзу Писателей: решительно ничего не делает. К нему обратились (Исаковский, Сурков) с Некрасовым: скоро юбилей. Он ответил: «Ох, у меня на руках много юбилеев! И марийцы, и украинцы, и евреи». Только руками замахал. Теперь они решили обратиться к Фадееву.

Июня 11-го. Мы переехали в Переделкино 7-го в пятницу. Вчера я выступал в Союзе Писателей с воспоминаниями о Горьком. Чудесно написаны воспоминания Каверина. Дарьюшка читала письма Алексея Максимовича к Максу и к ним, внучкам. Тихонов председатель. Познакомился с генералом Вершигора: красивый, гармонический приятный человек. Обратно ехал с Кавериным, который признался, что он терпеть не может произведений Горького.

Пытаюсь писать книгу «Некрасов как художник». Природа — прекрасная, спокойная, радостная, напоенная солнцем. Все насаждения М. Б-ны принялись и растут вовсю.

Июня 25, вторник. Третьего дня вечером пришел ко мне в Переделкино Алянский и сказал, что ведется большая кампания против «Бибигона»: будто бы Маршак всюду заявляет, что это бездарная вещь, и будто бы завтра (т. е. 24-го) в ЦК ВЛКСМ будет его ругательный доклад о «Мурзилке», главной темой доклада будет — ничтожество «Бибигона». Меня это как кипятком обварило: «Би- бигон» вполне беззащитен. Стоит завтра какому-ниб. ослу заявить, что в этой сказке — политические намеки, и книга будет изъята, Детгиз не выпустит ее, «Мурзилка» прекратит ее печатание. Встревоженный, пошел я к Фадееву. Рассказал ему свое горе. Там был В. А. Каверин. Этот чудесный человек принял мое горе до такой степени к сердцу, что решил поехать завтра в ЦК ВЛКСМ, чтобы отпарировать удары, направленные против «Бибигона». Он взял у меня «Бибигона», которого он не читал, взял «Мурзил- ку» и, хотя у него болел живот (у него язва в кишках), хотя к нему должны были приехать строители, дабы начать постройку его финского домика, бросил все и поехал на выручку. Меня подвезла дорогая Зинаида Виссарионовна, которая приняла мои тревоги близко к сердцу и накануне (т. е. 23-го) — угощала меня дивными черешнями.

В ЦК ВЛКСМ собрались все подсудимые: Бабушкина, Халтурин, я, Алянский. В качестве судей прибыли библиотекарши, два- три педагога, Лидия Кон — и Каверин. К «Бибигону» предъявле- 1946 ны были идиотские обвинения: «внучки мои завиз

жали», что это за выражение «завизжали»? и т. д.

«Мурзилка» — дрянной журнал, — но по существу никто не умел его выругать, говорили обиняками, о «Бибигоне» никто не сказал ни одного дельного слова, но разноса не было. Напротив, говорили, что «дети любят его», что «хоть это и чепуха, а забавно» и т. д. Каверин сильно поддержал меня: он сказал, что я владею «тайной» увлекать детей и что «Бибигон» энергичен, динамичен и проч.

В общем, все обошлось благополучно — но главный бой отложен на четверг. Мишакова, усталая, но все еще прелестная, сказала, что это совещание собирается по случаю того, что И. В. Сталин выразил свое неодобрение издающимся в СССР журналам и потребовал, чтобы они повысили свое качество. ЦК ВЛКСМ решило рассмотреть все журналы и каждому сделать свои предложения. Рассматривается каждый журнал дважды — сначала у Ми- шаковой, потом, на основе первого рассмотрения, у Михайлова. Так что еще раз будут сечь «Бибигона» в четверг.

Все это я записываю только для того, чтобы записать изумительное поведение Фадеева, который сегодня утром пришел ко мне узнать, чем кончилась вчерашняя история. «Мы с Ангелиной Осиповной так взволновались третьего дня». Фадеев говорил: о томе Толстого за 1859 год, как отвратителен его язык, в смысле похабщины: «Ангелина Осиповна стала было читать и сказала: Фу! и бросила». Говорил о Панферове: «я еще не читал его статьи, нужно прочесть, ведь несомненно, он приедет ко мне плакаться*. Панферов неплохой человек, но если б вы знали, какой невежественный. Вряд ли он прочитал хотя бы всего Тургенева…» Рассказывал о Горьком: Горький пригласил их всех, чтобы выслушать все их мнения, а потом изложить свое. Но кто-то (кажется, Динамов) только что начал излагать свое мнение, как Горький прервал его на полуслове — и стал читать свою статью, а потом отпустил домой.

10 августа. Катаев был у меня на днях — рассказывал о Маяковском. Маяковский на каком-то выступлении был не в духе и, казалось, без всякого остроумия вяло ругал своих оппонентов. Одному из них, который нашел в его стихах элементы хулиганства, он прямо сказал: «Вы — дурак!»

Тот обиделся: «Я говорю о вас в литературном плане, а вы».

Маяковский. Ну что ж, и я тоже говорю вам, что вы литературный дурак.

21 августа. Бальзамины перед окном кухни вы- 1946

росли выше меня чуть не вдвое. В ночь на 19-ое к нам пробирался вор: выдавил стекло в двери террасы. Встретил на улице Конст. Симонова. Он только что из Парижа, рассказывал о Бунине, о Тэффи, о Ремизове. Мережковские, оказывается, были заядлыми гитлеровцами и получали подачки от Муссолини. Эти богоискатели всю жизнь продавались кому-ниб. Я помню их, как они лебезили перед Сытиным, перед Румановым. Помню скандал, когда суворинцы в «Новом Времени» напечатали их заискивающие письма к Суворину…* Сейчас узнал, что вчера на бедного Виталия Тренева налетела грузовая машина и нанесла ему тяжелые увечья.