12 декабря. 3-го дня читал свою книгу в Библиотеке иностранной литературы «Высокое искусство» в присутствии Анны Радловой и ее мужа, специально приехавших в Москву — мутить воду вокруг моей статьи о ее переводах «Отелло». Это им вполне удалось, и вчера Фадеев вырезал из «Красной нови» мою статью. Сегодня Лида пишет, что Радловы начали в десять рук бешеную травлю против меня, полную клеветы. Сегодня я написал Лиде о Матвее Петровиче*.
30 декабря 1939. Сейчас был на «Отелло» в Ма- 1939
лом театре. Играют хорошо, но не захватывает. Каждую минуту можно уйти. Я и ушел после 2-го действия. Скука. Познакомился с Тереховым, играющим Яго. Он отличный актер, на сцене кажется очень молодым силачом, а на самом деле у него грудная жаба. Из театра домой, из дому на юбилей Грабаря. В ресторане «Савой» полно, познакомился с Неждановой, Головановым, видел Сергея Герасимова, Александра Герасимова, Николая Радлова (который, оказывается, иллюстрирует «Краденое солнце» для алоскопа), О. Бескина, скульптора Яковлева.
Сегодня вышли сигнальные «От 2 до 5» (9-ое издание) и «Солнечная».
17/III. Приехали с больной М. Б. в Узкое. Никто нас не встретил. Мы в коридоре неприкаянные. М. Б. уехала.
Нам предоставлены комнаты.
19/III. У меня № 13, у М. Б. — 14-й. Сегодня к 2 часам она приедет. Я пишу «Айболита» и правлю «Хижину».
1/IY. Мое рождение. 4 часа ночи. Бессонница. Вчера на ночь зачитался записками Ксенофонта Полевого — о пьесе «Рука всевышнего отечество спасла»*, о вызове Ник. Полевого в Петербург к Бенкендорфу и Дубельту, что от волнения не мог заснуть. Ночь ясная, зимняя, вообще погода необыкновенная: днем мороз и солнце, белая пелена снега, — и весеннее синее небо.
Третьего дня приехала Лида. Вчера Боба уехал в Ленинград за Женей. Коля хлопочет о куоккальской даче. М. Б. поправляется. В журнале «Русский язык в школе» есть моя статья о переводах Шевченко. — Она напечатана ровно через год после того, как я сдал ее в редакцию!!!
Моя статья о Радловой* до сих пор не напечатана в журнале «Театр», и я боюсь, что она доставит мне много неприятностей. Лучше бы ее не печатать. Я — не Полевой, но боюсь, что ее не поймут.
Состояние мое душевное таково, что даже предстоящая мне операция кажется мне отдыхом и счастьем.
14 апреля. Со вчерашнего дня идет снег. Мягкий, пушистый, обильный. Зима. Мне осталось всего 6 страниц «Хижины» — и они кажутся мне труднее всех остальных. Вчера Пудовкин прочитал мне гениальный сценарий «Суворова». Хочу ехать сегодня в город из-за фильма «Айболит на Севере».
27 апреля. Зима сдается упрямо. Сегодня 4о тепла! Ночью был мороз. Я все еще в Узком. Сегодня сюда приехала Анна Радлова!!!
У нее была пневмония. Был у меня сегодня утром 1940
Е. В. Тарле — приезжал сговориться, как хлопотать о Шурочке Богданович*. Говорит, что его домработница называет его «Ракодемик», а учреждение «Ракодемия Наук», любезен чрезвычайно. Увидел у меня записки Ксенофонта Полевого:
И глупее нет от Понта Полевого Ксенофонта.
Лысина прикрыта у него начесом из волос, которые за эти годы поседели. Добрый, светлый, необыкновенно талантливый и работящий человек.
5 мая. Уезжаю. Упаковываю чемодан. Иду платить за два дня.
1/VII. Начал писать о Григории Толстом и правлю гранки «Хижины».
29/VII. Град и гром — сейчас ударило со страшною силою. Рядом со мной живет Валентин Катаев — на днях он прочитал мне свою прелестную сказку «Дудочка и кувшинчик», основанную на собирании земляники, которой в этом году множество — и в моем лесочке, и у него. Он занял дачу Эренбурга. Считалось, что Эрен- бург не приедет из Франции и что его дача переходит к Катаеву. Вчера только Катаев повел меня к себе почитать начало новой пьесы «Санаторий палки» и — сказал:
— Вот наша Бессарабия — (комната сторожихи, которую он удалил с дачи)... Здесь еще румынский запах, но мы скоро его устраним… А вот наша Буковина. (И указал на маленькую комнатку, где сложил вещи Эренбурга.) Скоро мы очистим комнату от этих вещей.
И вдруг приезжает Эренбург.
31/VII. Сейчас Катаев показывал мне телеграмму Эренбурга. «Дорогой Валентин Петрович, сообщите когда я могу въехать». Катаев: Я пошлю ему письмо: 9-го Президиум будет решать вопрос. А до 9-го переговорю с Павленко и Фединым.
7/VIII. Увлекаюсь Уитменом. Перевел его «When the lilacs last in the Door-yard bloom’d»[6], многие куски «Song of Myself»2, составляю статьи «W. W. в СССР», «W. W. в России».
1940 26/VIII. [Переделкино.] Была Анна Ахматова.
Величавая, медленная. Привела ее Ниночка Феди- на. Сидела на террасе. Говорила о войне: «каждый день война работает на нас. Но какое происходит одичание англичан и французов. Это не те англичане, которых мы знали… Я так и в дневнике записала: «Одичалые немцы бросают бомбы в одичалых англичан». По поводу рецензии Перцова: я храню газетную вырезку из «Театра и Искусства» за 1925 год: «Кому нужны любовные вздохи этой стареющей женщины, которая забыла умереть»*. О Лидочке: «Чудесная и такая талантливая». Очень восхищается Лидиной статьей об Олеше*. По ее словам, Лида уже пережила утрату Мити. Много говорила о Лидиной операции. «Моей второй книги не будет: говорят — нет бумаги, но это из вежливости. Я вчера приехала из Ленинграда, встретила в вагоне Дору Сергеевну, Дора Сергеевна привезла меня сюда, минуя Москву, мне нужно повидаться с Фадеевым. Я уже его видела, он обещал звонить по телефону о Левушке* — и сейчас пойду за результатом». Я пошел проводить ее, она очень волновалась по дороге. — Я себе напоминаю толстовскую барыню, знаете, в «Войне и мире». — Как же, «испла- канная». — Да! как вы догадались? — Меня с детства поразило это слово. — Да, и меня еще: парадное лицо.
27/VIII. Сидит внизу Анна Андреевна. Вчера Фадеев прислал ей большое письмо, что он дозвонился до нужного ей человека, чтобы она завтра утром позвонила Фадееву, и он сведет ее с этим человеком. Я пригласил ее обедать — М. Б. нет, к сожалению, — достаю ей машину у Финна, который приехал к Вирте.
17 октября. Вчера переехали из Переделкина в город. Корректура «Высокого искусства» и «Чтеца-декламатора».
15 ноября. Отпечатана книжка «Репин. Горький. Маяковский. Брюсов». Выйдет к концу месяца. Верстка «Высокого искусства».
21/ХЛ. Еду в Ленинград. Подъезжаю. Бессонная убийственно- трудная ночь.
2/ХП. Был третьего дня у Тынянова. Он приехал на два дня из Детского Села (т. е. из Пушкина) — читать актерам новую пьесу «Кюхля». Ноги у него совсем плохи: он встает, чтобы поздороваться, и падает и улыбается, словно это случилось нечаянно. Лицо — в морщинах. «Спасибо вам за письмо, К. И., но ответить я не могу, т. к. уже не способен писать письма. А когда-то как писал! — И своего Пушкина не могу писать. И вообще я имею редкий 1940
случай наблюдать, как относятся ко мне люди после моей смерти, потому что я уже умер». Речь его лишена прежнего блеска, это скорее всего брюзжание на мнимые обиды… И его жена, которая кричала на него при мне, на больного при посторонних… Семье он в тягость, и обращение с ним свинское.
Был у Ахматовой. Лежит. Нянчится с детьми соседей. Говорить было, собственно, не о чем. Говорили о Джоне Китсе, о новой книжке переводов Пастернака. «Какой ужасный писатель Кляйст!»
Был дважды у Татьяны Александровны. Видел четырех ее внучек: Машу, Олю, Тусю, Наташу, и это, пожалуй, самое интересное, что я видел в Ленинграде. Замечательна учительница Рузина в 23 школе (я случайно набрел на нее — зашел в ближайшую школу). — Видел Анну Георгиевну, Сторицына, Георгия Блока, М. Слонимского, который делает сразу и сценарии, и военные очерки, и критические статьи и проч.
Получил такие телеграммы: «Топтыгин утвержден. Союзмультфильм. Карпенко».
«Бумага есть. Печатаем декабре. Гослитиздат. Чагин».
«Сердечное спасибо. Максим Рылъский».
«Уитмен утвержден редакционным советом. Мама».
Никогда не получал я столько приятностей сразу.
3/XII. Вчера по адресу Коли пришла моя многострадальная книжка: «Репин. Горький. Маяковский. Брюсов».
4/XII вернулся в Москву. В одном вагоне со мною были академик Вавилов и Утесов. Вчера Михалков очень хорошо рассказал, как он задержал фальшивого орденоносца (т. е. человека, прицепившего чужой орден). Михалков привез жулика в НКВД — и вывел его на чистую воду. Жулик спрятал орден в сидении машины и заявил, что никакого ордена у него никогда не бывало. Но Михалков не поддался обману и тут. Он записал номер машины, ее обыскали и… орден нашли.
29/XII. Приехали в Кисловодск. Мокрый снег. Брр! Нас встретили Збарские. Публика серая. Один отдыхающий, приехавший только вчера, сегодня напился на Храме воздуха, скатился с горы в овраг, и его приволокли окоченелого, черного. Лечат. Если вылечат, сейчас же отправят с позором обратно.
4/I. Вчера познакомился с Шолоховым. Он живет в Санатории Верховного Совета. Там же отдыхают Збарский и Папанин, и больше никого. Вчера Шолохов вышел из своих апартаментов твердой походкой (Леонида Андреева), перепоясанный кожаным великолепным поясом. Я прочитал ему стихи Семынина, он похвалил. Но больше молчал. Тут же его семья: «Мария Михайловна» (вчера ей исполнилось 3 года), сын Алик, еще сын, теща и жена — все люди добротные, серьезные, не раздребеж- женные, органические. Впечатление от них от всех обаятельное, и его не отделить от всей семьи. Он с нею — одно, и его можно понять только в семье. Его Алик уже ворошиловский стрелок (здесь в тире парка получил приз: три рубля), 10-летний, немного сумрачный, очень выдержанный, искренний, простодушный. Я читал ему и Леве Збарскому вчера «Союз рыжих» Шерлока. Вначале он боялся, что не поймет, а потом так солидно и в то же время взволнованно слушал, что приятно было читать. Шолохов говорил о «Саше Фадееве»: «если бы Саша по-настоящему хотел творить, разве стал бы он так трепаться во всех писательских дрязгах. Нет, ему нравится, что его ожидают в прихожих, что он член ЦК и т. д. Ну, а если бы он был просто Фадеев, какая была бы ему цена?» Я защищал: Фадеев и человек прелестный, и писатель хороший. Он не стал спорить. Рассказывал об охоте на фазанов в Кабардино-Балкарии, как крестьяне угощали его самогоном.
6. Сегодня письмо от Семынина. Вчера провел с Шолоховыми весь вечер. Основная тема разговора: что делать с Союзом Писателей. У Шолохова мысль: «надо распустить Союз — пусть пишут. Пусть остается только профессиональная организация».
31/I. Сегодня уезжаем. Чуть я приехал, меня бабахнула статья в «Правде» о «Лит. учебе», перед самым отъездом прихлопнула
статья в «Литгазете»*. Одна 29/XII, другая 30/I. Раз в месяц — спасибо, что не чаще.
2/II.1941. Вернулись в Москву. По дороге из-за двух крушений товарных поездов запоздали на 6 часов.
11/II. Позвонил дней пять назад Шолохов: приходите скорей. Я пришел: номерок в «Национали» крохотный (№ 440) — бешено накуренный, сидят пьяный Лежнев, полупьяная Лида Лежнева и пьяный Шолохов. Ниже — в 217 № мать Шолохова, которую он привез показать врачам. Был в Кремлевке консилиум. Но больно было видеть Шолохова пьяным, и я ушел.
Сегодня я утром зашел к нему — он теперь в 217. Я стукнулся в 440; там его мама, все не могла открыть. Он достал ключ и открыл снаружи. Принял меня чудесно; говорили о детской литературе. Оказывается, он читает все — и «Мурзилку», и «Чиж», и «Колхозные ребята». Очень бранил какую-то сказку о шишке — как она влезла на лампу. «Чепуха». Согласился написать для наших учебников и об охоте, и о гражданской войне.
Сегодня должна приехать Лида.
15/II. Вчера Чагин позвонил мне вечером, что вышла моя книжка «Высокое искусство». «Страха ради» Чагин выбросил оттуда список.
20/II. М. Б. уехала в Ленинград: Коля болен.
1 апреля. Сегодня мне исполнилось 59 лет. Никогда не думал, что доживу до такого возраста. — Встал в 4 часа утра. Пишу о Се- мынине. Послезавтра доклад о нем. Только что закончил новый перевод «Робинзона». Дня два назад ушла в набор моя книга (все мои сказки) «Чудо-дерево». — Вчера шел снег. Хорошая зимняя погода.
19/X. Бузулук. На пути в Ташкент. Поезд № 22, международный вагон, купе. Снег. Вчера долго стояли неподалеку от Куйбышева, мимо нас прошли пять поездов — и поэтому нам не хотели открыть семафор. Один из поездов, прошедших впереди нас, оказался впоследствии рядом с нами на Куйбышевском вокзале, и из среднего вагона (зеленого, бронированного) выглянуло печальное лицо М. И. Калинина. Я поклонился, он задернул занавеску. Очевидно, в этих пяти поездах приехало правительство. Вот почему над этими поездами реяли в пути самолеты, и на задних
1941 платформах стоят зенитки. Итак, с 18/Х 1941 г.
бывшая Самара становится нашей столицей.
Дженни Афиногенова должна была ехать с нами. Здесь, в нашем вагоне, едут мать Афиногенова (Антонина Васильевна) и его дочь Светлана. 15 октября мы сдали вещи в багаж и приехали на вокзал, как вдруг за три минуты до намеченного отхода поезда (на самом деле поезд отошел позднее) прибыл на вокзал Афиногенов, страшно взволнованный: «велено всем собраться к пяти часам в ЦК. Немцы прорвали фронт. Мы, писатели, уезжаем с правительством». Я помещен в списке тех литераторов, которые должны эвакуироваться с правительством, но двинуться к ЦК не было у меня никакой возможности: вся площадь вокруг вокзала была запружена народом — на вокзал напирало не меньше 15 тысяч человек, и было невозможно не то что выбраться к зданию ЦК, но и пробраться к своему вагону. Если бы не Николай Вирта, я застрял бы в толпе и никуда не уехал бы. Мария Борисовна привезла вещи в машине, но я не мог найти ни вещей, ни машины. Но недаром Вирта был смолоду репортером и разъездным администратором каких-то провинциальных театров. Напористость, находчивость, пронырливость доходят у него до гениальности. Надев орден, он прошел к начальнику вокзала и сказал, что сопровождает члена правительства, имя которого не имеет права назвать, и что он требует, чтобы нас пропустили правительственным ходом. Ничего этого я не знал (за «члена правительства» он выдал меня) и с изумлением увидел, как передо мною и моими носильщиками раскрываются все двери. Вообще Вирта — человек потрясающей житейской пройдошливости. Отъехав от Москвы верст на тысячу, он навинтил себе на воротник еще одну шпалу и сам произвел себя в подполковники. Не зная, что всем писателям будет предложено вечером 14/Х уехать из Москвы, он утром того же дня уговаривал при мне Афиногенова (у здания ЦК), чтобы тот помог ему удрать из Москвы (он военнообязанный). Афиногенов говорил: