ской, он велел нам позвонить в какой-то звонок (чтобы вызвать милиционера) и небрежно сказал: «дайте мне 100 р., я войду в этот дом (кв. № 18) и якобы дам ему награду». Ста рублей у меня не случилось, и я дал мошеннику 50 (отлично понимая в ту минуту, что он мошенник) и, когда он ушел через сквозной двор, даже не попытался войти в кв. № 18, а сейчас же кинулся с Колей назад, т. к. мне пришло в голову, что, пользуясь нашим отсутствием, он ограбит М. Б-ну.

16/YIII. Был в Сестрорецке, виделся с Зощенко. Говорил с ним часа два и убедился, что он великий человек — но сумасшедший. Его помешательство — самолечение.

29/YIII. Пишу это в международном вагоне «Стрелы». Едем с М. Б. в Москву и оттуда в Кисловодск. Наконец-то вырвались! Еще дня 4 назад это казалось недостижимым: у М. Б. и у меня был грипп. И вдруг в один и тот же день и час у меня 36.6 и у нее 36.6.

Вообще этот август будет памятен. Мне приснился очень яркий сон: будто Боб утонул в Москанале, и я проснулся в слезах. Я послал Бобе телеграмму, и, не получив ответа, был уверен, что с ним беда. Главное, он даже не сообщал о получении путевки, которую мы достали ему в Коктебель. Но вчера наконец откликнулся: «Кланяюсь и благодарю».

Лидина трагедия*. Хотя я с ней не согласен ни в одном пункте, хотя я считаю, что она даже в интересах советских детей, в интересах детской книги должна бы делать не то, что она делает (т. е. должна бы писать, а не редактировать), все же я любуюсь ее благородством, ее энергией, ее прямотой. Она фанатичка маршакиз- ма, и хотя маршакизм — бесплоден, но ее преданность заветам учителя — вызывает во мне уважение.

30 августа. Мы приехали в Москву в 10.30. Машины, обещанной Лежневым, нет. В Москве не хватает горючего — весь бензин на полевых работах. Колоссальна машинизация земледелия в Московской области! Мы стояли бы на площади с чемоданами до скончания века, если бы не нашелся какой-то шофер-жулик, который вместе с другими жуликами составляет целое Бюро по спасению пассажиров. Приехали в Детиздат. Есть номер в «Метрополе», забронирован. Мы туда, № 490. Я пошел из «Метрополя» в Детиздат. Там паника, ничегонеделание, ожидание результатов ревизии ЦК. Видел Оболенскую: откровенно трепещет и за себя, и за Цыпина. Ревизия, производимая Бабушкиной, не- 1937 благоприятна для Цыпина. Бабушкина, говоря со

мною в Ленинграде, указывала мне, что «Круг знаний» есть книга жульническая, что статейки все понатасканы отсюда-оттуда — из «Известий», из «Года 17-го», из «Пионерской правды» — и заплачено за них Цыпиным 50 тысяч авторских гонораров, а еще 50 тысяч за такие статейки, которые ни к черту не годятся! 48 тысяч он заплатил за оформление книги, не считая гонорара художникам, платы за клише и т. д. У Бабушкиной одна установка: погубить Цыпина. По крайней мере мне так показалось в Ленинграде. Цыпина я не видел, но говорил с ним по телефону. Говорил о своем «Крокодиле», который вышел наконец после 10-летнего перерыва. Я просто не поверил глазам, когда вчера мне в Детиздате показали зелёную книжку, очень изящно и просто оформленную. Тираж 100 300. Цена 2 рубля — то есть почти даром. И вот на стр. З5-ой:

Звери Ванюшку(!) так ласково любят.

Вале(!) и Ляле читает Жюль Верна*.

Черт знает что! Сволочи-неряхи. В моей «От 2-х до 5-ти» — около 25 ошибок, здесь такие чудовищные — чем это объясняется? Из Детиздата — в «Детскую книгу» (журнал), бурное объяснение с Белаховой, оттуда к Лежневу, у Лежнева вдруг услыхал, что тут же, двумя этажами выше живет А. Макаренко. Созвонились: «Приходите, водка есть, пироги». Побежал наверх. В нем то же сочетание суровости с нежностью. Полон дом людей. Широколицая мордовка с мужем (очень приветливые), какой-то химик, написавший книгу об Америке (еще ненапечатанную), сын Макаренко, красивый чудесного сложения юноша (сын его жены), все это как-то необычайно дружно, спаянно, гостеприимно. Пироги, борщ и такие виды из окна, что хочется кричать… Из кухни (!) вид на Москва-реку, на Кремль, чудесно, а в кухне служанка-украинка, красивая, улыбается точно так же, как хозяин, хозяйка, сын, все гости: чувствуется чудесно налаженная общая жизнь. Макаренко написал («сегодня как раз закончил!») книгу о воспитании, ту, о которой говорил мне в Ирпене, уезжает нынче же, 29-го, в Крым (в Ялту), чемоданы уже уложены — и тут же за водкой, за пирогами сделал мне предложение: «Едем, Чуковский, в Америку, к весне, ладно?» Я согласился немедленно — и сказал, что буду готовиться, как к экспедиции на Северный полюс. У меня вот какие преимущества: я знаю литературу страны, знаю язык, знаю историю. Но мой недостаток: я не умею быстро писать. Корреспонденции — не мой жанр.

Был у меня Цыпин. Он сделал с нами невозможную вещь: обещал нам в Москве квартиру, и не дал ее. Мария Борисовна потрясена этим вероломством. Он пришел и, как всегда, 1937

стал объяснять дело так, что мы снова поверили и в квартиру, и в Детиздат, и, главное, в то, что Цыпин — тёплый, благожелательный, милый человек. Когда ему нужно, он выпускает как из тюбика жидкость — обаяние и легко покоряет сердца.

Был в магазине Детской книги. Не протолкнуться. «От двух до пяти» уже вся разошлась. Теперь семь часов. Был Боба с заплаканной Ниной*. Мы пообедали вместе — и Боба уехал в Коктебель. Нина старается не мучить его.

2 сентября. Приехали вчера благополучно. Мне отвели комнату на 3-м этаже. Здесь Самуил Маршак с женой, А. К. Виноградов, Юрий Соколов с женой, Аксельрод (Ортодокс), Пыжова, академик Горбунов, академик Самойлович, проф. Вовси, ученые гинекологи из Киева…

6 сентября. Погода райская. Я уже взбирался на «Красное солнышко», лицо обгорело, главным образом нос: пунцовый. 3-го приехали Лежневы, 9-го приедет Ал. Н. Тихонов. Я копошусь над книгой «От двух до пяти». А надо бы заняться Некрасовым и переключиться на повесть. Третьего дня в «Правде» жестокая заметка о Цыпине. Несомненно, его уже сняли. Кто будет вместо него? Неизвестно. Только бы не пострадали дети от этих пертурбаций! Все же при Цыпине так или иначе кое-какие книги стали выходить. Меня он очевидно ненавидел. Из 6 моих книг, намеченных к выходу в нынешнем году, еще не вышла ни одна. Но подлецы фашисты не дают нам сосредоточиться на литературных вопросах: потопление «Тимирязева» заставит нас издавать *

не книги, а линкоры .

12/IX. Я получил телеграмму из «Правды»: «Специальному детскому номеру “Правды” просим срочно прислать веселый рассказ наших малышах тчк рассказ вышлите телеграфно восемнадцатому сентября Правда Рыклин».

Вот и сорвалось мое лечение. Главное, материала у меня здесь хорошего нет. Но из-за этой мелочи у меня пропал сон. Уже четыре часа, а я, как говорится, не смыкаю глаз.

Мой сосед по комнате — Кирпотин. У него малярия. Забавно, что я получил сегодня телеграмму из «Литературной газеты» с требованием дать рецензию на его книжку. Он в синей рубахе сидит в тени и читает Федина.

Что-то делается там с Лидою?

1937 26.IX. Погода необычайная — ясность, теплынь.

А мне худо. После ванны руки-ноги дрожат, теряю в весе. Черт знает что! Переехал в люкс: две комнаты, прохлада, тишина, но бьет меня лихорадка. В «Правде» появилась моя статейка, искаженная: телеграф наврал*. С нами за одним столом сидит сестра Тимоши — Вера Алексеевна Громова — полненькая хохотушка, 47 лет. Говорит о Горьком: он был деспот (!) и самодур (!). Жизни совсем не знал (?). Жить в Горках (или на Никитской) было тяжко. Больше трех дней нельзя было выдержать. Внучку одну избаловал, а другую — все время держал в черном теле.

29/IX. Навалил на меня Лежнев корректуру моей статьи «Пушкин и Некрасов», куда он внес более сорока мелких (отчасти идеологических) поправок. Статья лежала у него с января, я и забыл о ней — и вот теперь сделай в два дня спешно всю перестройку текста.

27-го был у нас в Санатории — Утесов и рассказывал мне, Лежневу, Кирпотину и еще двум-трем мужчинам анекдоты. Анекдоты были так художественны, так психологически тонки, что я не мог утерпеть — созвал большую группу слушателей. Мы хохотали до изнеможения, — а потом провожали его (был еще Стенич), и он рассказывал по дороге еще более смешное, — но, когда мы расстались с ним, я почувствовал пресыщение анекдотами и даже какую-то неприязнь к Утесову. Какой трудный, неблагодарный и внутренне порочный жанр искусства — анекдоты. Т. к. из них исключена поэзия, лирика, нежность — вас насильно вовлекают в пошлые отношения к людям, вещам и событиям — после чего чувствуешь себя уменьшенным и гораздо худшим, чем ты есть на самом деле.

3 октября. 1-го приехали в Сочи. Завтра уезжаем. Остановились в Ривьере. Познакомились с бездной народу. Видел сегодня первый раз в жизни водолаза.

Работать хочется зверски, но ничего не делаю. В море температура 24 градуса. Взял тузик и греб — по-старому, большое удовольствие.

5/Х. Застряли в Сочи. 4-го не было теплохода. Время провожу бесплодно. Совсем отбился от работы. Надоела праздность. Ездил на катере в Мацесту и обратно — никакого удовольствия. О, если бы завтра уехать!

8/Х. Выехали 6-го на теплоходе «Украина». Подъезжаем к Ялте. На море был дождь. Ночи холодные.

Приехали в Гаспру. Пасмурно. 1937

16/Х. Была безумная Лида. Я с ней не согласен, но ее — жалко. Побыла два дня, уехала, оставила Люшу. Погода анафемская: мрак, ветер, дождь, холод.

5/XI. Еле поправляюсь. Читаю много, ничего не пишу. Прочитал Бабеля — великолепный писатель, перечел письма Пушкина, книгу Т. Толстой о Бестужеве, записки Ходотова.

13/ХЛ. Подъезжаем к Москве. Кашляю. Я сильно простудился в Крыму.

Моя нравственная неустойчивость угнетает меня.

Едем Севастополь—Москва с Люшей, с Цезарем, с Идой. — У меня нет зимнего, боюсь застудить свой грипп.

Тревожит меня моя позиция в детской литературе. Выйдут ли «Сказки», выйдет ли лирика? И что Некрасов? И что «Воспоминания» Репина? Повесть моя движется медленно*. Я еще не кончил главы «Дракондиди». Впереди — самое трудное.

В душе страшное недовольство собою.

2 января. Даже не заметил Нового года. Пишу дурацкую статью — для доклада в Академии Наук «Некрасов как поэт». Осталось 5 дней, а у меня нет и 1/4.

С 8-го по 16 был в Москве.

НА МУРОЧКИНОЙ МОГИЛЕ

... А девочка в коричневых чулочках Обманутая, кинутая мною, Лежит одна, и ржавые шипы Вокруг ее заброшенной могилы Свирепо ощетинились, как будто Хотят вонзиться в маленькое тело — Домучивать замученное мной. И всякий раз, когда я подхожу, Я слышу крик, как будто бы она Меня, убийцу, громко проклинает. Да, не было такой кровавой муки, Которой я не мучил бы тебя! И скаредному богу было жалко Порадовать тебя хоть самой скудной, Хоть самой бедной радостью земной. Другим и беготня, и брызги моря, И праздники, и песни, и костры, Тебе же темнота кровавой рвоты, Надрывы кашля, судороги боли И душная предсмертная тоска.

26 ноября 1939. Корплю над книгой «Искусство перевода». Могла бы выйти неплохая книга (пятое издание), если бы я не заболел в сентябре страшным гриппом, после которого мне пришлось «отдыхать» в Барвихе. Пропало три горячих месяца. Это вынужденное безделье чрезвычайно удручает меня. В моем возрасте три месяца «отрыва от работы» являются ужасным убытком.

А тут еще Женя, мой внук, изнервленный, болезненный ребенок, свалившийся на мою старую голову, неизвестно для чего и почему. А тут еще Боба со своей новой женой. Словом, с переездом в Москву жизнь моя стала еще тяжелее, расходы удесятерились, — и никакого просвета… Вчера в «Правде» напечатан мой фельетон о Радловой. Скоро в «Красной нови» появится большая моя статья на ту же тему — «Астма у Дездемоны»*. В той же книжке будет Лидина повесть. Лида пишет о Чернышевском и Михайлове*. Я рад: эта тема как раз для нее.

ноября. Третьего дня читал в Бауманском Доме Культуры детям «литкружковцам» вступительную лекцию. — Сегодня начинаю там же практическую работу с юными дарованиями. Мой портрет рисует Васильев, Петр Васильевич — умелый, но безвкусный рисовальщик. Очень трудно позировать после бессонных ночей. А у меня опять бессонницы (3 недели их не было). Сегодня был опять в Бауманском Доме — веду литкружок. Работа очень приятная.

ноября. Был сейчас в телевизоре (Шаболовка, 53) и читал свои сказки. Перед началом меня нарумянили, начернили мне усы, покрасили губы. Очень противно! Никто даже не удивляется, что человек, находящийся на Шаболовке, может быть видим за десятки километров.

Завтра сдаю книгу «Искусство перевода», а от переписчицы ничего нет. Женя взвизгивает, стонет, ноет, хнычет, изматывает

1939 у окружающих всю душу. Вот прибежал сюда, в со

провождении Бобы, выхватил из моего шкафа книги и стонущим голосом повторял одно слово десять раз: пойдем, пойдем, пойдем! пойдем!

2 декабря. Вчера были у нас Фидманы. Встреча стариков, которые помнят друг друга молодыми, плачевна. Поговорили о грыжах, о почках, о печенях, о Цхалтубе, Железноводске, докторах. Он еще бодрячком, — она сгорбленная. К счастью, был Ираклий Андроников. Показывал все свои номера: «Дядю в Тбилиси», «Качалова и Толстого», «Щидри», «Щербу», «Маршака» — и новый: «Кирпотин и Павлик Антокольский у Отто Юльевича Шмидта». Кирпотин после этого номера абсолютно разоблачен и уничтожен. Разошлись мы поздно: в час.

Я сдавал вчера книгу «Искусство перевода» и смотрел рисунки к книге «Так и не так».

5 декабря. Третьего дня мы получили от Марины письмо. Самое обыкновенное — о разных мелочах. И внизу Колина приписка о том, что он уходит завтра во флот — командиром. Я все еще корплю над «Высоким искусством». Накануне дня Конституции (т. е. вчера) выступал в какой-то школе (где шефствует Сакон- ская).

декабря. Сегодня утром в 11 час. читаю в Союзе Писателей о детской литературе. Вчера вечером с М. Б. были в Переделкине. Боба угорел от печки в Переделкине и упал с табурета. Альфа похудела: кожа да кости.

декабря. Вчера читал о детской литературе писателям, приехавшим в Москву с периферии. Они поздравили меня с освобождением моей дачи от белофиннов — и написали мне особую бумагу об этом. Сегодня надо ехать к [имя не написано. — Е.Ч.]