Железные трубы из Мурочкиной могилы выдернуты. Колючая проволока (наконец-то) прочь.

Страшно не хочется уезжать из Гаспры. Здесь я очнулся — и стал здоровее. Погода святая — мне кажется, что никогда в жизни я не видел такой луны, такого моря, такого неба.

27/ГХ. Алупка. Русская средняя школа. В 1935 г. — 550 учеников, в 1936 — 709. Наплыв с Украины. Отсутствие стабильности. Классы переполнены.

Библиотека позорная. Джека Лондона нет! Нет Бальзака! Ни в Алупкинской библиотеке, ни в школьной нет «Что делать?» Чернышевского. Герцен отсутствует. Диккенс только «Пиквик- ский клуб».

Вчера (26/IX) Боровков и его рабочие со славой закончили Мурочкину могилу.

29.IX. На пароходе «Крым». Отъезжаем от Ялты в Сочи. Потрясающе провожали меня дети. Двое детей академика Семенова — Юра и Мила, а также Тата Харитон и дочь уборщицы Любы Ку- бышкиной — Тамара. Тата даже всплакнула за ужином. Каждый хотел непременно нести за мною какой-нибудь предмет: один нес за мною зонтик, другой шляпу, третий портфель. Тот, кому не досталось ничего, горько заплакал. Я сел в «pick up»[5]. Они убежали, и вдруг гляжу: несут мой самый большой чемодан — которого и мне не поднять — все вчетвером — милые! И как махали платками.

3/Х. Мы в Сочи. Вчера купался и 2 1/2 часа провел в моторной лодке в Черном море. Приютился в санатории «Правды».

Вечер. Уезжаем. Очень много встретили добрых людей.

4-ое Х. В Кисловодске. Холод. Туман. Отдохнул днем. Люди очень скучные, серые. Но есть братья Веснины с молодой женой, Лукницкий, беременный Николай Николаевич, Б. С. Ромашов с супругой.

Жена Дятлова, Надежда Осиповна, рассказывает мне. В теплушке в 1918 г. красногвардеец к одной женщине: 1936 — Блины печь умеешь?

— Нет.

К другой. То же самое.

— А ты?

Она: умею.

И этим спаслась. Тех выкинули с поезда на ходу.

Нам барынь не нужно.

6/XI. Видел в Нальчике будущий «Дом Пионера». Очень понравились барельефы художника Михаила Лезвиева, который, говорят, из цыган.

[Вклейка: «Программа художественной части праздника народов в день 15-летия Кабардино-Балкарской Автономной области. Нальчик». На обороте первой страницы карандашом черновик стихотворения. — Е. Ч.]:

Я старый сказочник, я Мойдодыр седой, Я в сказку смолоду влюбился. И сказочных людей я вывел чередой, И вот 15 лет промчались чередой, Но солнце увидав над горной Кабардой, И сам я в сказке очутился…

12/XI. Завтра уезжаю из Кисловодска. Ничего у меня не выходит с повестью. Из-за лени. Каждый день — ввиду изумительной погоды — тянет в горы. Третьего дня был на Бургуслане — виден Кавказский хребет, виден весь Эльбрус, валялся на траве, кузнечики.

26/XI. Приехал в Ленинград. Вчера слушал в Москве по радио речь Сталина. Это речь на века*.

28/XI. Вчера был в двух новых школах. Одна рядом с нами тут же на Манежном. Пошел в 3-й класс. Ужас. Ребята ничего не знают — тетрадки у них изодранные, безграмотность страшная. А учительница ясно говорит: тристо. И ставит отметки за дисциплину, хотя слово дисциплина пишется школьниками так:

дистеплина десцыплина

и проч. Дети ей ненавистны, она глядит на них как на каторжников. А в другой школе, на Кирочной (вместо церкви), — я попал на Пушкинский вечер. Некий человек из Русского музея организовал в школе «выставочку» и отбарабанил о мистике Ал. Бенуа и о реализме Тырсы — школьники слушали с тоской. На стене висели

неузнаваемо плохие фотографии с рисунков Бенуа, 1936

Врубеля — повешенные слишком высоко: ничего не разобрать.

Потом вышел учитель Скрябин — и заявил, что Пушкин был революционер и что он подготовил… Сталинскую Конституцию, так как был реалист и написал стихотворение… «Вишня». Все наркомпросовские пошлости о Пушкине собраны в один пучок. Ребята не слушали, вертелись, перешептывались, а когда педагог кончил, закричали бис!

В царской России в 1914 г. в высших учебных заведениях обучалось 124.000 студентов. В 1935 в советских вузах обучалось 522.000.

В общеобразовательной школе обучалось в 1914 году 7.800.000 человек. В Советском Союзе сейчас обучается 26 миллионов школьников.

1 апреля 1937 г. Сегодня мне 55 лет. Ишиас. Что-то плохое с желудком. Загруженность работой небывалая. Всю зиму хворал и бессонничал. Но настроение ясное, праздничное. Думаю о Мурочке, о маме, о М. Б. ... Повесть моя застряла. Не могу писать ее из-за того, что надо писать о Некрасове. А не пишу о Некрасове оттого, что надо писать повесть. На столе корректура Некрасова, которую не хочется держать. Поздравляли меня главным образом мои секретари — настоящие и прошлые и будущие: Андрей Поте- хин, Ада, Максимович, Просовецкая, Памбэ, Анна Георгиевна. Был Алянский, подарил мне портрет Некрасова — с надписью Горбунову. Люша поздравила от своего лица и от лица куклы Гали. От Бобы телеграмма. Пыпин по телефону.

27/IV. Еду в Одессу. Хочу нахватать впечатлений для повести. Едет Гернет. С нами — доктор-одессит, хирург. Гернет говорит о литераторах. Я между прочим упомянул, как богато и беспокойно жил Горький — в последнее время, какой пошлостью окружал его Крючков.

— Богато?! — встрепенулся одессит. — Вообще сколько зарабатывал он в месяц? А широкие массы так и не знали, что он был богат…

29/IV. Сейчас ночью в номере Красной гостиницы у меня украли золотые часы. Я ушел на полчаса в ресторан и оставил часы и золотую браслетку на ночном столике. Вор, заметив, что меня нет в комнате, вошел туда — и унес только часы.

6/V. Завтра уезжаю из Одессы, почти ничего не сделав. Улетаю в самолете. Страшно соскучился по М., по дому. Какой удивительно благородной и плодотворной кажется мне наша жизнь в Ленинграде по сравнению с этим моим дурацким мотанием здесь в этом омерзительном городе! Как он мне гадок, я понял лишь теперь, когда могу уехать из него. Хороши только дети. Но… что с ними делают.

23/V. Ночью мне снился полюс. Я проснулся и выглянул в окно. Даже удивился, что кругом нет льдин и снега. Беру газету: полюс наш!

Сегодня приехал в Петергоф. Мне была обещана 9-я комната. Иду туда, там Тынянов. Обнялись, поцеловались. Долго сидели на террасе. Очень поправился, загорел. «Ничего не пишу, даже не читаю». Но комната полна книг. «Вот — Парни. Знаете, хороший писатель. Главное — умный. Читаю Некрасова на о. И лучше его понимаю:

Вот парадный подъезд.

Гениально. Его “Современники” знаете с кем перекликаются? С Маяковским!»

О Слонимском: «Ничего из него не выйдет. Даже родственники любого писателя пишут лучше».

Я дал ему «Русские поэты, современники Пушкина».

«Давайте смотреть, кто из всех пушкинских современников больше всего боялся смерти».

24/V. Тынянов говорит: «Слава? Разве я ее ощущаю? Вот в Ярославле на днях к моему брату, почтенному человеку, пришел один врач и сказал, что он гордится знакомством с братом Тынянова, — это единственный случай, когда я ощутил свою славу».

Завоевание полюса радует его как историческое событие. Не так давно он сказал: «Я Сталина люблю как историк. Он всегда глядит на нашу эпоху как на далекое прошлое из глубины ХХУ века. Это и хорошо и – скверно. Хорошо, потому что он вполне понимает величие нашей эпохи; плохо – потому что он сам в этом величии не участвует».

О Качалове: «Качалов — это Мочалов, укороченный Мхатом».

Вспоминаю, как я был у Тынянова в Сестрорецке 4 VII в прошлом году. Он лечился тогда внутривенным и внутримускульным вливанием и сидел сгорбленный, похуделый.

Заговорили о надстройке в писательском доме. Он уже не в первый раз острит:

«Строил Фроман, человек маленького роста. Поэтому все окошечки устроены крошечные, потолки низкие, все построено применительно к Фроману».

В конце концов Тынянов уехал. За обедом ему дали скверный суп. Он попросил дать ему взамен тарелку щей. Дали. Но во щах

1937 не было яйца. Он попросил дать яйцо. Ему ответи

ли: «А где же мы возьмем?» — Это в санатории, где десятки кур. «Нет! — сказал Тынянов. — Надо уезжать». Ночью ему стало худо, ни сестры, ни сиделки. И дом заперт. Словом, 29- го за ним приехала машина, и мы уехали. Много говорил о своих планах для будущей книги о Пушкине. «Кто такой был Энгель- гардт в лицее, и черт возьми! — лицей не так плох! Из него вышли Матюшкин, замечательный моряк, Дельвиг, Горчаков, Кюхельбекер. Неплохое учебное заведение! и знаете: когда Пушкин умирал, вернее перед самой дуэлью, он хотел видеть только лицеистов, Данзаса, Яковлева. Ух, я изображу смерть Пушкина!.. И… мне ужасно хочется писать об эпохе перед революцией (1909—1916), вот можно сделать романище!»

Здесь отдыхает Иван Христофорович Озеров — профессор, финансист, бывший биржевик и делец. Тынянов присосался к нему, слушает его страстно и делает записи… Все же он очень слаб, прогулка по саду с палочкой его утомляет…

...Приехал в СССР (судя по газетам) Куприн. Я мог бы исписать 10 тетрадей о нем. Я помню его в Одессе в 1903 году, помню в 1905 (как он прятался в Потемкинские дни на Большом Фонтане), помню молодого, широкоплечего, с умнейшим, обаятельным лицом алкоголика, помню его вместе с Уточкиным (влюбленный в Кнута Гамсуна, взбирается на стол в «Капернауме» и декламирует), помню, как он только что женился на Марии Карловне, как в Одессе он играл в мяч — отлично, атлетически, — я заснул у Яб- лочкина на стульях, он — ко мне с ножницами и вырезал у меня на голове букву А («в честь государыни императрицы», было ее тезоименитство) — вижу его с Леонидом Андреевым, с Горьким… Последний раз я видел его у себя на квартире. Он пришел ко мне вместе с Горьким и Блоком. Ему было 48 лет, и он казался мне безнадежно старым — а сейчас ему 68, говорят: он рамоли.

...Был в пионерлагере. Поздно. 11 часов. Пионеры еще не спят. Нет дисциплины. Не хватает пионервожатых. На втором этаже 5-го павильона открывается окно в белую ночь.

Дяденька… вы написали «Телефон»?

Я.

Дяденька… Скажите, что мы все плачем. Нам так жалко…

Кого?

Цыгана.

Какого цыгана?

Собаку. Скажите, чтоб не убивали его… Мы его так любим… Мы все плачем.

Только вчера приехали и уже до слез полюбили собаку. Цыган играл с мальчиками… те срывали друг с друга фуражки и бросали

ему, а он бегал за фуражками и разворотил клумбу. 1937

Сторож в шутку сказал: его надо пристрелить. Они поверили и плачут.

4/VI. Третий день дождь. Бедные пионеры. Нет вожатых. Смольный не прислал. Бегают какие-то охрипшие… лают, свистят…

15/VI. В лагере вчера девочка Нина была уличена в прелюбодеянии. Я видел ее: смазливая, тупая, упрямая, лживая.

Третьего дня жактовские дети по моему совету — даже не совету, а мимоходному замечанию — организовали библиотеку. Я устроил их «бега» и победителям дал призы — книжки. Теперь они пожертвовали в библиотеку все эти призы + те книжки, которые у них имеются.

Феня (парикмахерша) про свою дочь Лизу: «Такая, извините, стерва. Выматывает у меня всю душу. Бьешь, бьешь, даже устанешь. Поставила ее на колени. “Стой два часа”. Она стоит на коленях и ни за что не скажет: “мамочка, прости меня!” Только глядит на часы. Так, подлая, два часа и простояла».

Феня, ведь в Конституции сказано, что мать не имеет права истязать ребенка.

А мне плевать на Конституцию.

13 июля. А Громов летит, летит, летит. Я всю ночь не спал, принимал люминал, жизнь моя мелка и бессмысленна, но целую ночь я видел АНТ-25 — над тундрами, над льдами, среди туманов — в бешеном безостановочном вихре полета. Я Громова знаю немного. Лет 6 назад я летел над Москвой в АНТ-14, которым он управлял. Он высокий, спокойный, фигурой похож на Шаляпина: простодушие и надменность. И сейчас неотвязно лечу вместе с ним — здесь, в петергофской своей конуре.

Даю детям 100 р. на библиотеку. Сегодня ездили в город Ню- ра и Костя Нестеровы. Это дети рабочих — бедные — но как они изящны, с каким достоинством, как деликатны. Нюра высоченная, голубоглазая, в стиле английской мисс. Я был сегодня у них. Занимают они мезонин, гнусный, с провалившимся балконом, крошечный — но все обставлено изящно, чисто, табуретки крашены эмалевой краской, как в Швеции. Не было фотографа, чтобы сфотографировать ребят, как они бежали гурьбой навстречу Косте, который привез из города груду книг.

[Наклеена газетная вырезка из «Пушкинской правды»]:

1937 ДРУГОЙ УПРАВДОМ

САМ ОРГАНИЗОВАЛ БЫ БИБЛИОТЕКУ,

А ЭТОТ И ШКАФА НЕ ДАЕТ (22/VIII 37«Пушкинская правда»)

В нашем жакте очень много ребят, и мы сами организовали у себя детскую библиотеку, чтобы всем можно было читать.

Нам в этом помог писатель Корней Иванович Чуковский, отдыхающий в санатории, по соседству с нами.

У нас уже собралось больше трехсот книг, и все ребята с нетерпением ждут открытия библиотеки.

Но вот беда — негде хранить книги. Мы пошли к управдому и попросили, чтобы он нам дал немного денег на библиотеку, а он только махнул рукой. Потом мы у него уж не просили ни денег, ни книг, а только небольшой шкаф. А он нам и этого не дал. Напечатайте, пожалуйста, наше письмо. Может быть, управдому станет стыдно.

А.Нестерова. М.Шмакова

Ленинградская область, станция Петергоф, Садовая, 22/7, жакт № 173.

Руководство библиотекой я поручил Мане Шмаковой, школьнице 7-го класса — у которой тяжелое прошлое: уличена в краже белья; похитила у соседей 200 р. Я смело возложил на нее звание зава, т. к. работу по регистрации книг она произвела великолепно, составила каталог, установила штрафы, организовала читателей. Были возражения, но Маня оказалась чудесной работницей. Может быть, она была рада, что ей дана возможность более правильной жизни.

1/VIII. Болят глаза от корректуры. События, события! 28-го сразу: исчезновение Татки. Лида потеряла портфель, вчера Татка, ехавшая из Артека, потерялась в дороге (то есть попросту застряла в Москве). Коля ездил ее разыскивать — но они разминулись. Теперь Татка процветает в Сестрорецке, М. Б. подарила ей швейную машину.

Пропавший портфель — не нашелся. Лида забыла его у остановки автобуса в Сестрорецке, просто положила на тумбочку и уехала. А там — книги из Академии Наук и все черновые материалы для ее будущей исторической повести. Она напечатала объявление в газете и дала мой адрес — и я сделался жертвой смешного шантажа. Явился жулик, сообщил, что он агент Угрозыска, что он знает того человека, который завладел Лидиным портфелем, что это — уголовный субъект, что нужно его изловить, позвал Колю и меня с собою, мы пошли на Бассейную угол Грече- 1937