Он сказал, что, к сожалению, это так, что в Харькове на испытаниях в ВУЗы сейчас по литературе провалилось 70% испытуемых, а в Киеве — 65%. «Знание литературы, — сказал В. П., — это вопрос общей культуры. Нужно раньше всего учить учителя — тут вам работа, писателям. Нас все еще удручает бескнижье. Если мы и напечатаем какую-нб. книгу тиражом в 20 000 экз., значит, не каждая школа может получить книжку; добрая половина книг не попадает в селянские школы».

Завтра Олимпиада, на которой будет присутствовать Посты- шев.

18/VIII. Вчера опять был на Водной Станции. Хмуро, холодно, ребят немного. Читал утром ребятам детских домов, приехавшим на Олимпиаду. Было человек 100. Все это круглые сироты, в большинстве беспризорники. Слушали жадно — и 1936

мне было приятно читать им, т. к. оказалось, что никаких моих книг они не знают. Это так отрадно. В Ленинграде и в Москве у меня была иллюзия, будто каждый ребенок так и рождается с полным знанием моих «Мойдодыров» — и читать мне с эстрады было нечего. А теперь я читал «Тараканище», и они были в восторге. Впрочем, все они поглощены предстоящими празднествами, где все они должны выступать.

Был я потом и на этих празднествах. Богатый и веселый карнавал, показывающий, как фантастически расцвела за эти три года Украина. Ничего детскодомского. Но есть и недостатки: первый в том, что искусством на этих олимпиадах считается только пение и танцы, иногда музыка, а литература, поэзия — никогда. Если же и выйдет какое д1вча с декламацией — либо стихи дрянь, либо декламация — дрянь, либо и то, и другое. Хоть плачь! Больше всего в этой Олимпиаде понравился мне — «Сурок» Бетховена, исполненный какой-то тоненькой испуганной девочкой — феноменальное чувство изящества, прелестный поэтический голос, чудесные тональности, — жаль только, что она так сильно оробела вначале. Особых лавров она не стяжала. Гораздо больше хлопали татарским, итальянским и всяким другим «гопакам», которые были исполнены виртуозно, но все же близки к физкультуре. Второй недостаток Олимпиады в том, что подавляющее большинство исполнителей — девочки. Как будто искусство — специальность одних только девочек! Дело дошло до того, что даже мужские роли (в танцах) сплошь исполняют девочки (как бы компенсация за то, что в Средних веках мальчики исполняли роли женские).

Был вчера на авиационном празднестве, на военном аэродроме. Десятки тысяч веселых людей. Демократия с арбузами, грушами, дынями, детьми, женами (одна женщина даже с козой) — разлеглась на траве — счастливая своим авиационным могуществом.

Оттуда в Ирпень — к Коле. Изумительно живописные места. Дачи писателей на берегу реки. «Дом творчества», где живут Коля, Щупак, Микола Бажан, Павел Антокольский и П. Тычина. Живет и автор картины «Земля» даровитый Довженко. Встретили меня радушно — и сейчас же предложили экспедицию за яблоками. Я взял их в «свою» машину — и мы поехали в какой-то идиллический сад, где хозяйка предоставила нам грушевое дерево: только сбивайте сверху, наверху самые спелые. Бажан взял лестницу и стал потрясать верхушку дерева. Посыпались золотые груши — мы — подбирать (оберегая головы) — а хозяйка показала нам дочку (лет 14), которая «тоже хочет быть писательницей». «Тут с нами рядом писатель живет… вот забыла фамилию… он в большой дружбе с нею… »

1936 — Какой же писатель?

— Забыла.

Оказалось, что Макаренко, автор «Педагогической поэмы»... Я так и сорвался: пойду к нему.

Это тут рядом.

Пошел. Небольшая дачка в большом лесу, белая, уютная, дряхлая. Первый, кого я увидал, был атлет, красавец, лет двадцати, с веселой «аристократической» улыбкой — приветливый, в руке ракетка от лаун-тенниса — почти невероятный: такое здоровье, такая гармоничность, такая душевная ясность.

С ним рыжий, тоже отлично сложенный, но рядом с тем, первым, кажущийся плюгавым: талантливые волосы (стиля соломы) и милая улыбка — «аристократа» (как изображают ее в английских романах).

А потом вышел и он: лет 50, походка четкая, рукопожатие военное. Никаких лишних движений, ни одной развинченной гайки, лицо волевое, спокойное. Дисциплина и в то же время задушевность, юмор. «Пишу книгу о воспитании. Так и будет называться: “Книга о воспитании”. Ведь сейчас такая книга ужасно нужна. Приходит ко мне на днях один родитель: что делать, как мне воспитывать моего сына? Он мальчик неплохой, но…

Но?

Но вошел с наганом [в] магазин, закричал “руки вверх” и ограбил кассу.

А вы, я слышал, с Наркомпросом все ратоборствуете… Дело доброе, ваши книги страшно популярны среди наших пацанов (я ведь пацанов люблю) — в поезде везде декламируют. Вот сейчас жена руководит приютом для девочек-проституток — 400 человек — подите поглядите. Да вы даже дзержинцев не видали?! Вот вам два дзержинца — и он, к изумлению моему, показал на двух дэнди, с которыми я познакомился только что.

Вот этот рыжий — великим будет артистом. Вы в очереди будете стоять за билетом».

Тут подъехала «моя» машина. В нашей компании была жена Довженко, Солнцева, которая страстно заинтересовалась этим рыжим — с точки зрения кино. У него фотогеничнейшая наружность.

Угощали меня Макаренки пшонкой⁴ — пшеничкой — маисом — кукурузой. С солью. С маслом.

Коля здоров. Сдружился с Бажаном и Антокольским. Чувствует себя превосходно. Написал чертову гибель. Марину все любят кругом, даже шофер говорит: «Какая она красивая, простая, не гордая». Татка (с проволокой на зубах) — собрала всех детей с Ир- пеньских дач и организовала их в трудовую коло- 1936

нию: что-то шьют вместе. О чем-то она среди них ораторствует. [Несколько листов вырваны. — Е.Ч.]

Где живет Чуковский? — В Ленинграде. — А Маршак? — В Ленинграде. — А тетя Барто? — В Москве.

Писатели дяди Живут в Ленинграде, А тети, а тети в Москве.

22/VIII. Пушкин был сослан в Белоруссию (Бессарабию).

Что было раньше: Цусимский бой или пребывание Иоанна Грозного в Париже, когда он держал на руках маленького Людовика XIV?

Цусимский бой.

Этот разговор с харьковскими пионервожатыми рассказал мне Макаренко. Вчера он привел меня в гостиницу, т. к. мне сделалось худо в Союзе Писателей.

Была у меня группа школьников 9—10 класса (т. к. я болен, она пришла ко мне на дом, ее привела Раиса из «Дитячо1 книги»).

Некрасов родился в 1847 году. — Значит посасывая грудь матери, написал «Еду ли ночью…».

Польское восстание знал лишь один.

Пожары 1862 г. не знал ни один.

Чернышевского сослали в 1868 году.

Тютчев — чемпион футбола.

У Лермонтова была дуэль с сыном голландского посланника.

И всюду читают: сидят босиком на крылечках, на баштанах, на пчельниках.

2 сентября. Был вчера по случаю Мюда* на трибуне с отличниками. Погода пестрая: то дождь, то солнце, но больше дождя и холодного ветра. Я стоял прямо против трибун, где находилось правительство: Постышев, Косиор, Затонский, Балицкий и проч. Со мной были дети в украинских национальных костюмах. Они были поражены, какой печальный вид у Постышева! В черной кепке, в черном пальто, задумчивый и грустный, он стоял и думал какую-то невеселую думу. Иногда даже не глядел на процессию. Косиор махал кепкой, кричал ура, отвечал на приветствия, а По- стышев, обычно столь оживленный, не принимал ни в чем никакого участия.

Бедный, — говорили дети. — Должно быть, у него горло болит. Как бы он еще сильней не простудился!

1936 3/IX. Вчера я читал в Университете лекцию: Ре

пин — Горький — Маяковский.

Набралось народу больше 1000 человек. Пришли и дети. Их не пустили.

4/ГХ. Сегодня приезжает М. Б. Хочется в Крым. Здесь дожди.

Бюро Обдурювания Письменнишв1.

7/IX. Одесса. Вчера приехали. Не был я здесь с 1908 года. Перед этим был в 1905 г. Видел восстание «Потемкина». А перед этим здесь прошло все мое детство, вся моя молодость. А теперь я приехал сюда стариком и вспоминаю, вспоминаю… Вот биржа — в мавританском стиле. Здесь в 1903 г. в январе я стоял с томиком Чехова (издания «Нивы») и не мог донести до дому — раскрыл книгу на улице — стал читать, и на нее падал снег. Вот маяк — где мы геройствовали с Житковым. Вот одесская 2-я прогимназия, где я учился. В эту прогимназию я побежал раньше всего. Здесь теперь типография им. Ленина; у дверей копошится какой-то старик. «Я — Чуковский, писатель, здесь у вас, в типографии, печатаются мои книги, я хотел бы взглянуть на тот дворик, где я был 45 лет назад, — я здесь учился… Здесь была школа…

Нельзя.

Почему?

Говорят вам, нельзя. Сегодня выходной… Я здесь хозяин».

Так и не пустил. Его фамилия Гутов.

Был на Ново-Рыбной, там, где прошло мое раннее детство. Дом номер шесть. Столбики еще целы — каменные у ворот. Я стоял у столбиков, и они были выше меня, а теперь… И даже калитка та самая, которую открывал Савелий. И двор. Даже голубятня осталась. И замечательные нищенские норы, обвитые виноградной листвой… И дети играют в саду — как я с Марусей. Собственно, не садик, а так около дому расползся стеной виноград и создал беседку. Здесь мы с Марусей играли в путешественников, — Азия, Африка, Европа, — здесь были биндюжники — и Оля Голикова, и мамзель Рикке, наползло прошлое и не хочет уйти. Тут через 2 дома Мария Б. Гольдфельд жила в «великолепном» доме Тарнопольского, доме, который оказался чрезвычайно невзрачным. Мы здесь бушевали когда-то любовью — мы, два старичка, производящие какое-то дикое впечатление на прохожих. Новая жизнь: где был памятник Екатерине — стал памятник Карлу Марксу. Где была синагога — там клуб. Где была подлая пятая гимназия — там институт. Где был Ми- 1936

хайловский монастырь, там дом НКВД. Где были дезорганизованные, полуголодные дети, там превосходные ученики — круглолицые весельчаки — и сколько их — я посетил 39 школу (Ул. Чичерина,, 20) — и был очарован и видом воспитанников, и их знаниями — и чистотой тетрадок. Познакомился с Богуславской Екатериной Трофимовной, которая с 1886 года занимается преподавательской работой. Все было хорошо, но потом я пошел в 8-ой класс, где преподает Софья Яковлевна Гаско. Спрашиваю детей: что такое ямб, что такое хорей — никто не знает, амфибрахий — не слыхали; про Пушкина:

Родился в 1836 году.

После Павла царствовала Екатерина.

Некрасов и Гоголь жили в разное время и встретиться не могли…

Кто слыхал о Тютчеве? — Никто…

М. Б. слышала в Одессе:

«Это не муж, а сказка! Тысяча и одна ночь. Он мне так и сказал:

Люблю пухленьких…»

Был в нескольких школах. В одной (украинской) учитель сравнивал Крылова и Гл1бова и утверждал, что у Гл1бова «больше лиризма».

Когда урок кончился, я спросил:

А что такое лиризм?

Никто не знал.

Видели мы дворец Воронцова. Ворота: на воротах английские львы. Дворец — строгий классический стиль. Словно, строя этот великолепный дворец, Воронцов думал о советских детях, старался, чтобы все было лучше, чтобы прапраправнуки его холопей получили наивысший комфорт — и благороднейший стиль.

Дворец Воронцова был построен в начале 20-х годов. Теперь архитектор Отран реставрирует его.

Из окон виден мол, где был матрос Матюшенко.

Во дворце Воронцова в последнее время перед революцией была продажа вин — и был ресторан.

У нас в наше время такого дворца не было.

Как жаль, что в Одессе я не посетил Канатного переулка, где прошла моя мутная и раздребежжонная молодость. Дом Баршма- на! Я заплакал бы, если бы увидел его. Там через дорогу жили По- лищук, Роза, Бетя. К ним моя влюбленность, к ним и ко всем приходившим к ним. А внизу конфетная фабрика. В окно можно было видеть, как работницы грязными руками по 12 часов обворачивали карамельки. Там я прочел Бокля, Дарвина, Маркса, 1936 Михайловского, там я писал первые стихи, там вооб

ще наметился пунктиром я нынешний. Стихи я читал (Пушкина, Некрасова) со слезами — и думал, думал, выдумал свою философию — самоцели или самодавления — и писал об этой философии целые тетради. Если бы жизнь моя не сложилась так трудно (многодетность, безденежье, необходимость писать из-за хлеба), я непременно стал бы философом. Помню жаркое ощущение, что я один знаю истину о мире — что я должен открыть эту истину людям, погрязшим в заблуждениях, — и сознание своего бессилия из-за необразованности, незнания физики, психологии, вообще слабый научный багаж — о! как тяжко было мне фельетонничать! В доме Баршмана я узнал все, что знаю сейчас, — даже больше. Там я учился английскому языку. (Сижу на мосту «Аджаристана». Выходим из Севастополя. Чайки над нами — пролетят немного против ветра, а потом распластываются в воздухе, и их несет назад — и, очевидно, это им очень приятно. И начинаются неотступные мысли о Муре — при виде крымских гор — их очертания.)

Какие у чаек умные черные глаза, как они ежеминутно поворачивают голову. Верткая голова: вправо, влево. И вкось. Друг за дружкой следят.

15.IX.1936. Алупка. На могиле у Мурочки.

Заржавела и стерлась надпись, сделанная на табличке Просо- вецкой:

МУРОЧКА ЧУКОВСКАЯ 24/II 1920 — 10/XI 1931

А я все еще притворяюсь, что жив. Все те же колючки окружают страдалицу. Те же две дурацкие трубы — и обглоданные козами деревья.

Погода великолепная. Алупкинский парк еще лучше, чем прежде. На кладбище — ни одного человека. Кругом чрезвычайно веселые люди, у каждого на лице праздник, все бессознательно — сами не замечая — восхищаются этой радостной зеленью, этим небом, этими цветами.

Я все не могу взяться за повесть. Жизнь моя дика и суетлива. Очень хочется писать воспоминания — для детей. Пробую. Ничего не выходит… Благосостояние мое за эти пять лет увеличилось вчетверо.

Мой портрет рисует Татьяна Николаевна Жирмунская. Она — племянница Петра Струве, т. к. ее мать и жена Струве — сестры (Герд).

24. Был на могиле. Неподалеку увидел 4-х муж- 1936

чин, спящих богатырски на солнце. Пятый вскоре пришел — он ходил в Центроспирт за водкой. Не достал: заперто. Вскоре все встали и, увидев меня, с преувеличенной ретивостью взялись за работу.