Идиотская канитель с Мещеряковым. Месяца 2 назад я написал ему письмо, по его же просьбе: он предложил мне вступить с ним в некрасоведческую переписку: написал ему письмо, а он не ответил. Теперь дня 2 назад он позвонил: простите, что не ответил. Просто не умею писать письма (?!), давайте теперь сговоримся, я уверен, что мы поладим. А поладить мы должны вот насчет чего: чтобы я дал свои тексты Некрасова и свои комментарии к Некрасову, то есть проредактировал бы самого Некрасова, а он даст свою вступительную статью (слабую), и это будет называться под редакцией Н. Мещерякова и К. Чуковского.

2. V. 36. Сегодня уезжаем «Стрелой» из Москвы. 1-ое мая очаровало меня и М. Б. Стиль этого праздника теперь изменился по сравнению с прошлыми годами. Стал народным гулянием, национальным торжеством. Перед «Националью» «Аллея изобилия» — веселая, беззаботная, молодая кутерьма. А площадь Свердлова: пароход с куклами, кино для всех на улице, танцы, гармошки, подлинно счастливые лица — никогда я не думал, что доживу до такого неофициального, полнокровного праздника. Во всех предыдущих была хоть немного какая-то официальность, а здесь словно плотину прорвало — и какие милые лица — а дети, дети! Выступал сегодня в Консерватории, но плохо, без подъема — читал «Медведя и лису».

Июнь. Черт меня дернул поселиться в Сестрорецком курорте. Жарко раскаленная крыша моей комнаты, — невозможно не только заниматься, но и высидеть 5 минут. Дамочка размалеванная («я ваша почитательница») говорит за столом:

— Вы, должно быть, ужасно любите детей. Сколько замечательного вы пишете о них.

Я из ненависти к ее фальшивым ужимкам говорю: 1936

Нет, я терпеть не могу детей. Мне на них и смотреть противно.

Что вы! Что вы!

Верно вам говорю.

Почему же вы пишете о них?

Из-за денег.

Из-за денег?!

Да.

И она поверила и рассказывает кому-то на пляже: «Чуковский ужасный циник».

Между тем дети здесь поразительные. Дети сторожа — украинца. Их у него с полдюжины… Или больше? Очень бедны, но ни под каким видом не принимают от нас никаких угощений: гордые. Я купил малины и сказал: кто вычистит эту малину для меня, получит в награду половину. Они малину мне вычистили, но от своей доли отказались. Даже крошечная девочка, если суешь ей пирожное, ни за что не хочет взять: «спасибо, не хочется». Все шестеро (или семеро? или восьмеро?) ютятся в сарайчике — без окон — но веселы, опрятны, полны украинской приветливостью и советского самоуважения. Ни тени сервилизма.

С тех пор как я познакомился с этими детьми (есть еще дочь повара и милая, худая, начитанная дочь заведующего), для меня как-то затуманились все взрослые. Странно, что отдыхать я могу только в среде детей. Замечательно мы играем с собакой. Собака как будто сроднилась с детьми сторожа (его фамилия Головотяп или что-то в этом роде) — она входит в их семью. И вот целый день они с нею проделывают миллионы штук. Главная штука такая: берут крепкую дубину, дают ей ухватиться за нее зубами и тянут, тянут всей оравой (и я вместе с ними), а она рычит, симулирует ярость, и не отдает нам дубины ни под каким видом. Мы таскали ее (собаку) по песку, по траве — и в этом для всех детей — неиссякающая радость. — Только что узнал, что умер Горький. Ночь. Хожу по саду и плачу… и ни строки написать не могу.

Бросил работу… Начал было стихи — о докторе Айболите — и ни строчки. Как часто я не понимал Алексея Максимовича, сколько было в нем поэтичного, мягкого — как человек он был выше всех своих писаний.

Август 3. Я у милого Кв1тки. С 28 июля. После московских неудач и тревог как радостно было очутиться в атмосфере любви — среди чистосердечных людей, относящихся к тебе с братским участием. В Киеве я был уже однажды — в 1908 году, но ничего не помню (только конфеты Балабухи, которыми я объелся до рво- 1936 ты и о которых до сих пор не могу думать без мути).

Вчера с Антоном Григорьевичем (председатель Стлки Радянських Письменнигав), с Кв1ткой и 1ваненко мы были в ЦК у Ник. Ник. Попова, и он сказал нам, что дело с урожаем очень плохо, т. к. жара стоит на Украине небывалая, но земледелие за эти годы поднялось на такую колоссальную высоту, что голода не будет; все будут сыты. Между тем как лет пять назад такая засуха означала бы голод. Засуха, и правда, ужасная. Я ездил вчера на Ирпень и видел целые гектары погибшей картошки. Как чудесно она прополена, сколько труда уложили в нее — и бездож- дие сгубило ее всю. Днепр обмелел как никогда. Его берега, обычно столь зеленые, теперь голы и желты. Плачевно выглядит из-за жары пионерлагерь в Ирпене. Ни одной клумбы, ни одного кустика. На тех клумбах, которые были приготовлены для цветников, — жестянки и камушки разложены узорами. А надпись «Загш 1м. В. I. Чапаева»[2], которую следовало бы сделать на земле из цветов, сделали при помощи мелкого толченого угля. Вчера была гроза, но кратковременная. Был у Коли. Он пишет вовсю. Татка, приехавшая третьего дня из Артека, хочет ввести в семью артековский режим и все спрашивает: «а кто будет делать со мною зарядку?»

4 августа 1936. В 11 часов заехала за мной Роза Петровна, заведующая киевским Охмладом — Охраной материнства и младенчества. Мы поехали в Боярки в лагерь. Здесь мне отвели две комнаты на даче служащих. Я только что приехал и заметил лишь одно: что в комнате много мух — я пишу это, а они кусают меня за руки. В столовую во время нашего обеда вошла коза.

— Живой уголок ходит по столовой, — сказала заведующая.

Ночь на 5-ое августа. Не могу заснуть в проклятых Боярках. Вышел в сад: настоящая опера. Огромная украинская луна, вдали тополя, несколько яблонь, усеянных яблоками, и… справа, слева, сзади, спереди хоровое пение!! Поют во все горло в 12 1/2 часов ночи!

А рядом хибарка с говорливыми прачками! А мимо проходят поезда! — И этот угол отвели мне как самый тихий, повинуясь распоряжению П. П. Постышева!

Кв1тко провожал меня сюда в авто, чтобы посмотреть, хорошо ли мне здесь. Спокойный, любящий, заботливый.

В живом уголке есть лисица. Ей принесли в пищу живого курчонка. И она его… испугалась.

Козы: Зинка и Марфа. 1936

Сове дети принесли ветки сосновые.

Палатный лагерь им. тов. Якира.

В соседнем лагере меня узнали — и помчались за лошадью. «Ура! Корней Чуковский!»

1 1/2 часа ночи — потушу огонь, авось засну. Собаки лают как нанятые. Луна стала маленькой, стоит высоко и светит вовсю.

7 августа. Ездил вчера в Ворзель — на открытие нового пионерского лагеря. Там же видел Комбинат Охматдета — для подкидышей. В голодное время в 1933 году подкидышей было множество. На Крещатике их дюжинами подбирала милиция. В январе было решено открыть для них нечто вроде приюта. Д-ру Городецкому поручили в двухмесячный срок оборудовать этот приют. Он взял 12 домов — и 26 марта туда привезли 500 детей — с большими животами, с кривыми ногами, с глистами во рту, с безбелковыми отеками. Многие тут же умирали. Казалось невероятным, что останется в живых хоть один. Многих привозили в кори, в коклюше, в дифтерите. «Хотелось бежать от них куда глаза глядят», — говорит Городецкий. А теперь… пухлые «буржуйские» дети, в нарядных платьях, в бантиках — не только на голове, но и на шее, с бусами — сидят в изящной гостиной и хором поют —

Много смелости в нас, Каждый день, каждый час Ловки мы и притом Крепнем мы и растем.

Декламируют Квитку, стихи Ханы Левиной.

Каждому шьется индивидуальное платье, есть для этого специальная мастерская — и поэтому они меньше всего похожи на приютских детей.

У всех у них белые отложные воротники, как у принцев, а в комнате фикусы, цветы, картины, занавески. Имена у детей вымышленные: Лида Тургенева, Галя Онегина, Владимир Ленский.

Танцуют эти дети превосходно. Танец баб рязанских в сарафанах, в красных и синих платках. Танцуют вальс: томно скользят под музыку (на пианино) шестилетнего тапера Цитовича. Им не говорят, что это — приют для подкидышей. Они уверены, что живут в санатории: «приедет мама и возьмет меня домой». И мамы действительно являются. За 1/2 года из «санатория» увели 30 детей: усыновили. Я видел нескольких мужчин и «жен ответственных работников», напр., Сапову, у которой есть мальчик, она хочет девочку, которые приехали из Киева выбирать себе «родных» детей из Комбината. Долго примериваются, вглядываются, возь- 1936 мут на руки то одного, то другого. Дети тоже приме

риваются, выбирают родителей. Если их хочет усыновить небогатый, они говорят: «не пойдем: не на машине приехал». К Жене Ветровой пришла плохо одетая мать. Женя спряталась: я хочу себе другую маму. Усыновление производится тайно. Когда привезут к себе домой приютского ребенка, говорят: у мужа был в молодости грех, это ребенок мужа. Или подстраивают так, как будто работница привезла из провинции племянницу. Выбирают не только здоровых и красивых — но непременно таких, которые похожи на приемных родителей. Больше всего везет ласковому ребенку. Пусть он будет даже некрасив. Аничка Кос- тенко подошла к посетительнице и положила ей голову на колени. И прижалась к ней тельцем. Хоть она и слабенькая, и дурнушка, посетительница сказала: Вот это мой ребенок!

Обычно долго советуются с доктором, здоров ли ребенок, проверяют и почки, и печень, и сердце, и кровь. Приезжают из Польши, из Нежина, с польской границы. В домах Наркомздрава подкидыши могут жить до 9 лет — а потом их переводят в дома Наркомпроса.

Тут явился негр, Митя Октябрёв, мальчик, сильно испорченный показыванием. Кто бы ни приехал, к нему сейчас же ведут Митю Октябрева. «А вот это наш негр». И даже рубашку расстегивают ему, чтобы показать, какая у него черная грудь. Он привык быть экспонатом, на нем шикарный американский костюмчик — он стилизует себя под «дитя африканской природы».

— Мои папа и мама в Теплом Краю!

10/VIII. Был в Киеве у Квитко. Квитко — седоватый, широкогрудый, ясный душою, нежный, спокойный и абсолютно здоровый человек. Занимает он 3 комнаты, в обстановке которых отразилась его художественная натура: каждый коврик, каждый лоскуток на столе, каждый гвоздь, вбитый в стенку, необыкновенно четки, целесообразны, лишены какой бы то ни было сумбурности, хламности, путаницы. Ясность душевная отражается на каждом карандаше, на расстановке стульев. Жена его (родом из Умани) Берта Самойловна так же поэтична, как и он, т. е. светла в отношениях к людям и к миру, молчалива, обладает безукоризненным вкусом. Дочь Етл — художница, с очень редким у женщин талантом: уменьем схвачивать типичнейшее в человеке. Она редко рисует лица, а главным образом позы, походки, осанки. И фигуры без лиц у нее так характерны, словно у другого художника портреты. Поражает зрелость ее дарования. (Ей только 16 лет.) Отношения дочери, матери, отца — дружественные; все трое — нерасторжимый союз. Дочь сажает грузного отца себе на колени, мать зовет его Лейбеле, говорят они между собою по-еврей- 1936

ски. Ко мне все трое проницательно-сердечны. Вчера я с двумя свертками ушел от них на вокзал. Он, не говоря ни слова, взял наиболее тяжелый сверток — и пошел провожать; посадил меня в вагон, как мать — ребенка. Для Марины вызывают они докторов, кормят меня, обстирывают, приспособляют весь свой режим к моему, даже не показывая этого. Вчера я ушел в «Правду» — в корпункт — Квитко сопровождал меня туда, потом он ушел, и через полчаса приехал за мной на машине:

Едем!

Куда?

Смотреть Чарли Чаплина.

Да я не хочу. Бог с ним.

Отпустили машину, и тогда оказалось, что Квитко уже видел Чарли Чаплина, что он хотел истратить 3 часа только ради меня.

Ночь на 11-ое. Не сплю. Читаю письма, которые переслала мне М. Б. Некто М. Павленко сообщает, что в 1931 году в Николаеве изданы воспоминания Н. Осиповича, где описан какой-то случай из моей жизни. Какой? Интересно разыскать.

Светик (оказалось, это не его):

Пришла курица в аптеку, Закричала кукареку, Дайте пудры и духов Для приманки петухов.

13/VIII. Опять я у Кв1тко. Мне дали машину, я вырвался в Киев, очень скверно мне на моей даче — не сплю, кругом мещанские семьи, до лагеря добираться далеко, и вместо подлинных впечатлений, которые мне нужны, я получаю какие-то обывательские сплетни.

Дождь. Нет возможности сбегать в лагерь, получить те мощные впечатления, которые всегда мне дает коллектив ребят: у меня нет ни обуви, ни пальто. Все же я убежал. Лужа на улице была такая, что пришлось класть доску. Я прошел в изолятор — к больным детям: двое маляриков, одна больна сердцем, одна ангина. Замечательна врачиха Рахиль. И ее помощница украинка (из крестьянок, студентка).

Я посидел с больными детьми больше часа, тихо рассказывал им сказки — и пошлость как-то отошла от меня…

Вчера еще до дождя я ходил бриться в «голярню» (деревенскую). Очередь. Пришлось долго ждать. Я ждал в саду — где несколько дубов. Три девочки — Нина, Лида и еще одна – играли в мяч.

1936 Я стал играть с ними, показал им все игры, какие

знал, и пропустил очередь в голярню. Старческий инфантилизм, но эти два часа я вспоминаю как самые счастливые в Киеве.

17/VIII. Вчера заснул в 9 часов вечера после обеда у Кв1тко.

Затонский принял меня в Наркомпросе — вечером. Он работает с утра до поздней ночи. Я долго сидел в его синем квадратном большом кабинете и слушал, как он говорит по телефону: «Усяка справа связана з гр1шми… Сид1ти без кошту… Не можна… Скандальна ктор1я получится. Самий минимум що потребен… Мы защкавлены…»[3]

Я очень люблю Володимира Петровича — еще с Харькова. Его талантливая речь в 1933 году поразила меня звуком украинского языка, которого я до той поры никогда не слыхал. Она очаровала меня своими богатыми ироничными интонациями, своим юмором, своим национальным колоритом. Тогда Володимир Петрович был шире в плечах и казался богатырем. Сейчас он «скоцюр- бился» — но все так же обаятелен и прост.

Заговорили мы с ним о низком уровне школьников (в отношении литературы). Я рассказал ему, как ребята из палаточного лагеря (т. е. люди лет 17 — из 8, 9 и 10 класса) на мой вопрос, кто был Тютчев, отвечали: чемпион футбола; как этим подросткам читали «Графа Нулина», и они слушали его без волнения, как скучную вещь, и сейчас же стали после Нулина читать какую-то самодельщину и т. д.