12/I 34 года. Третьего дня нам поставили новый телефон. Умер навсегда мой номер 194-75, к которому я привык, как к родному. Третьего же дня сдал «Издательству Писателей» для четвертого издания свою книжку «От двух до пяти». Хотел было, чтобы ее иллюстрировал Рудаков, но Рудаков приехал ко мне, пообедал — и с тех пор ни гу-гу. Вообще же день 10/I я провел по- сумасшедшему: С утра (часов с 4 ночи) писал для детей о Некрасове (для радио). Пишется плохо. Неохота писать. Болит горло — и нет даже времени достать борную, побывать у доктора. Пописав Некрасова я, не отдохнув, поехал на Каменноостровский, 42 в Дом промкооперации, где выступал перед школами — выступал хорошо. — Принимали меня горячо: было 8 или 10 школ — но заболело горло, я охрип, и чтение сорвалось.

Приехали сюда Третьяковы, но я даже времени не имею с ними стелефониться. А 18-го выступление в Москве. Ой, сорвется оно из-за гриппа!!! Видел Зощенку. Лицо сумасшедшее, самовлюбленное, холеное. «Ой, К. И., какую я вэликолепную книгу пишу. Книга — «Декамерон» — о любви, о коварстве и еще о чем-то. Какие эпиграфы! Какие цитаты! А Горький вступился за мою «Возвращенную молодость». Это оттого, что он старик, ему еще пожить хочется, а в моей книге рецепт долголетия. Вот он и полюбил мою книгу. Прислал в Главлит ругательное письмо — ужасно ругательное — Миша Слонимский сразу заблагоговел перед моей книгой — а Главлит, которому я уже сделал было кое-какие уступки, пропустил даже то, что я согласился выбросить…»

Были у нас с визитом Стеничи. Жена Валентина Осиповича рассказывает, что Зощенко уверен, что перед ним не устоит ни одна женщина. И вообще о нем рассказывают анекдоты и посмеиваются над ним, а я считаю его самым замечательным писателем современности. — Умер Андрей Белый… Как мне не хочется приниматься за Некрасова!

Вчера Изд-во Писателей было в панике из-за Оксмана. Он даже 4-х страниц не прислал о Рылееве — и типография грозится

1934 рассыпать набор, грозится официально — прислала

об этом бумагу.

А Оксман, который написал 40 листов комментариев, не способен написать 4 страницы вступления!

13/I 34 г. Утро. Только что кончил статейку для радио о Некрасове. Был вчера у Алянского. Оказывается, Смирнов смещен. Как, при каких обстоятельствах, не знаю. Я наконец-то выполз из корректуры гихловского однотомника Некрасова и другого Некрасова (для «Academia») — обе книги сразу! — из-под корректуры своих «Шестидесятых годов» и т. д., и т. д. Когда сдал в набор 4-е издание своей книжки «От двух до пяти», — мне принесли Пиаже — и я так жалею, что не включил в свою книжку много кусков из этого чудесного буржуазного ученого. Пишу curriculum vitae¹³⁴ Клячко для получения его вдовой пенсии.

15/I 34. Вчера были у Тыняновых с М. Б. У них новая столовая, шведская, новый радио, — угощение очень богатое. Дом вообще сделался полной чашей. Елена Александровна опечалена неудачей со своей книгой о Страдивариусе, и в самом деле: Музгиз заказал ей книгу, она писала ее год — и вдруг распоряжение свыше: у нас есть свои Страдивариусы, нечего нам хвалить итальянские. И книгу разобрали (уже была корректура). Ю. Н. отнесся к нам очень любовно. Сказал, что мы — чуть ли не единственные, с кем он в настоящее время дружит. Остальные — враги. Опять говорил о разрыве со Шкловским. «Теперь я могу писать ему письма: не «преданный вам», а «преданный вами». Рассказал о своем столкновении с Белгоскино, которое взялось обсуждать его Киже (уже готовую фильму) и отозвалось о ней не слишком почтительно. Он встал и произнес «маестатную» речь: «Я — Тынянов, а вы мелюзга». Потом Тынянов часа два читал свой роман. Вчера как раз он написал главку о 4-хлетнем Пушкине, вернее, начало главы, а крещение прочитал все. Великолепно написано. Уже не два измерения, как в «Кюхле», — и не одно четвертое, как в «Персоне», а все три, есть объемность фигур. Чувствуя свою удачу, Ю. Н. весел, победителен, радушен. У него величайшая ненависть ко всем, кого он считает врагами. Три раза в течение этих двух недель он рассказывал мне, как он был на собрании Литсовременника — поднял глаза и увидел: «все враги»... В Ленкублите я встретил Берковско- го, который рассказал мне, что когда-то он неодобрительно отозвался о «Вазир-Мухтаре», и этого было достаточно, чтобы Тынянов восстал против его примечаний к «Германии» Гейне, переведенной Тыняновым. «Не желаю сотрудничать с 1934

Берковским», ГИХЛ (в лице Бескиной) не внял Тынянову и выпустил «Германию» с примечаниями Берковского. Теперь намечено второе издание, и Тынянов добился того, чтобы убрали примечания Берковского, хотя, по словам последнего, не мог указать ни одного изъяна в этих примечаниях. «За стол с филистимлянами не сяду», — говорит Тынянов.

17.I.34. На днях М.Б., войдя в комнату домработницы Лены, застала ее в постели в объятьях ночевавшего у нее солдата. С Леной пришлось расстаться. Оттого работы у М. Б. теперь уйма, и надо снаряжать меня в Москву, куда я сегодня еду. Завтра у меня выступление, а билета еще нет, и как будет, не знаю. Вчера я был у Исаака Бродского, в его увешанной картинами квартире. Картины у него превосходные: Репина портрет Веры в лесу (1875), рисунки, сделанные в салоне Икскуль, Вл. Соловьев, Гиппиус, Спа- сович, Мережковский — чудесная сложность характеристик, уверенный рисунок. Есть Борис Григорьев, Малявин и даже Маяковский — сделанный Маяковским портрет Любы Бродской очень хорош. Работы самого Бродского на фоне его коллекции кажутся неприятно пестрыми, дробными, бездушными. Но — хорош Ленин рядом с пустым креслом, и по краскам менее неприятен. Когда я вошел, Бродский перерисовывал перышком с фото физиономию Сталина — для «Правды». Впереди ему предстояло изготовить такого же с Ленина. Но после пяти-шести штрихов начинал звонить телефон, он бросал перо и шел в столовую (у входа в которую и висит аппарат). В доме у него — жена и свояченица (урожд. Мясоедовы), сын от первой жены (студент) и сын от второй (Дима, очень милый). Рисуя Сталина, Бродский мечтает о поездке в Америку. «Там дадут за портрет Ленина 75 000 долларов».

Ну на что вам 75 000 долларов? — спросил я. — У вас и так всего вдоволь.

Как на что? Машину куплю… виллу построю… Дом…

Повели меня в столовую. Я думал обедать. Нет: там в углу сидела маникюрша и делала жене Бродского маникюр. Со смехом усадили и меня к маникюрше, которая содрала с меня 3 рубля.

Я спросил Бродского, почему он не принял участия в чествовании Луначарского (его имя стояло среди поминателей на вчерашнем заседании Комакадемии). Он ответил:

Пусть его поминает кто-нб. другой. Когда меня хотели сделать заслуженным деятелем искусства, Луначарский ответил бумажкой, что ходатайство об этом отклонено, и сделал заслуженным — Пчелина. Пусть же Пчелин и чествует его. А я не хочу. Я сказал по телефону, что еду в Москву.

1934 Моя секретарша Варвара Иннокентьевна Бута-

кова уходит от меня со скандалом:

— Я у вас не имела выходных дней. Вы меня посылали со всякими поручениями бог знает к кому.

Стоило мне это сокровище 600 рублей. Просит еще. За что — неизвестно.

19/I 34. Вчера приехал в Москву. Ночь, проведенная мною в вагоне, была ужасна — вторая бессонная ночь. В Москве не оказалось в гостиницах номеров: в Б. Московской дали номерок, но предупредили,что ввиду предстоящего съезда — через день у меня его отнимут. Еле-еле Павел Ильич Лавут добыл 432 номер в НовоМосковской на Балчуге. Мое водворение заняло 2 1/2 часа — как раз то время, которое ассигновано было на отдых. Оставив меня, Лавут сказал, что пришлет за мной машину к часу. Я оделся к часу — и как был — в калошах, в шапке прождал его в номере 1/2 часа. От волнения у меня совсем разболелось сердце. Наконец меня привезли в университет (МГУ), зеленого, старого, с налитыми кровью глазами. Оказалось, что Игорь Ильинский, которому я незадолго прислал свои стихи на предмет их изучения, — все же ничего не выучил («Нет никакой памяти!», «долго учу!») — и читал одного Маршака. Оказалось, что после Игоря Ильинского, такого блестящего чтеца, — когда аудитория уже устала — выпустили меня. Что я читал, не помню — был в полном беспамятстве — и вдруг оказалось, что сегодня же в 4 ч. предстоит 2-й утренник — по той же программе. Опять для отдыха нет никаких перспектив. Пошел я в Б. Московскую, сел на диванчик — хоть плачь. Но ничего. В пять часов откуда-то у меня взялись силы — и читал я лучше. Публики было огромное множество оба раза. Я чудесно отдохнул бы сегодня, если бы не оказалось, что я должен читать лекцию перед художниками о Репине. Маршак тоже в этой гостинице.

20/I 34. Вчера утром мой друг Маршак стал собираться на какое-то важное заседание. — Куда? — Да так, ничего, ерунда… Оказалось, что через час должно состояться заседание комиссии Ра- бичева по детской книге и что моему другу ужасно не хочется, чтобы я там присутствовал… «Горького не будет, и вообще ничего интересного…» Из этих слов я понял, что Горький будет и что мне там быть необходимо. К великому его неудовольствию, я стал вместе с ним дожидаться машины Алексинского. Алексинский опоздал. Нервничая, Маршак выбранил свою «Софьюшку» за то, что она предложила ему бутерброд — чуть не ударил ее по руке — тысячу раз подбегал к телефону; наконец прибыл Алексинский, и мы поехали. Где эта комиссия помещается, я и поня- 1934

тия не имел — и вдруг наша машина въехала во двор Горьковского особняка. Встретил нас отъевшийся комендант, проводил в комнату, где уже поджидали: унылый Венгров, Огнев, Барто, Кирпотин и, конечно, П. П. Крючков. Прошли в столовую, вышел Горький — почти не состарившийся, озабоченный, в меру приветливый. Я сел подальше от него, рядом с Алексинским и Майслером (заместитель Желдина), Алексинский привез с собою ящик, наполненный книгами о школе. Чуть он уселся за стол, он разложил пред собой целый пасьянс из этих книг. Маршак сел визави Горького — а рядом с ним — поддакивающая, любящая, скромная Барто. Она каждую минуту суетливо писала разным лицам записочки. В том числе и мне, прилагаемую. [Приложена записка от А. Барто. — Е. Ч.] Маршак сел читать доклад, написанный ему Габбе, Лидой, Задунайской и Любарской. Доклад великолепный — серьезный и художественный. Горький слушал влюбленно… и только изредка поправлял слова: когда Маршак сказал «промозглая», он сказал: «Маршак, такого слова нету, есть пром- зглая». Потом спросил среди чтения: «в какой губернии Борови- чи?» Маршак брякнул: в Псковской. (Я поправил: в Новгородской.) Сел в лужу Маршак с Дюма. Так как он ничего не читает, он и не знал об отношении Горького к Дюма и заявил свое неодобрение тем школьникам, которые читают Дюма. «Я вообще замечал, что из тех юношей, которые в детстве любили Дюма, никогда ничего путного не выходит. Я вот, например, никогда его не ценил…» — «Напрасно, — сказал Горький (любовно), — я Дюма в детстве очень любил… И сейчас люблю… Это изумительный мастер диалога… изумительный… Как это ни парадоксально — только и есть два таких мастера: Бальзак и Дюма». Маршак замялся… Но в остальном все сошло превосходно. Из доклада так и прет физиономия современного советского школьника, и если его перевести на иностранный язык, Европа по документам увидит — какие великие задатки у нашей системы воспитания ребят.

Горький часто вмешивался в доклад вот таким манером: надо биографию буржуазных героев, да… Вот, напр., биографию Ку- лиджа… президента… извольте: вождь, мировая слава, а дурак. Или Сесиль Родс… ему и памятники при жизни… и все… а так и остался болваном… Или Рише (?)...

Надо бы переиздать книгу Мензбира… о птицах… Надо бы Брема дать… только выбросить, конечно, ту ерунду, которая была в советских изданиях Брема: «о влиянии беременных женщин на ловлю китов», тут я заметил, что говорит Горький очень глухо, слова расплываются, как говорят беззубые старики, хотя я сидел

1934 от него в трех шагах, я многих его реплик не мог ра

зобрать. Но вот то, что я разобрал: — А может быть, дать историю оружия…

— Или вот бы хорошо… книжку по анатомии…

— Перевести бы надо Оливию Шнейдер…

Это важный вопрос: влияние детских книг на взрослых… ведь взрослые в деревнях читают книги, которые есть у ребят… У самих взрослых книг нет…

Потом выступил с докладом Алексинский.

«Прочитал я около 40 книжек о школе. Выводы неутешительны. В этих книгах ребята не учатся. Занимаются собраниями, заседаниями, командуют школой. Левацкая теория педагогики» —

Тут вступился Майслер:

Неужели все книжки?

Особенно ваша… Она является классическим выражением всего этого дела.

Выделил Алексинский «Республику Шкид» и «Ученик наборного художества» Т. А. Богданович. Очень сердился, что писатели ругают советских педагогов. Все это очень мрачно, серо.

Горький. Авторы не очень хорошо знакомы с теорией комплекса (закашлялся) и потом говорил так глухо, что я не расслышал. Потом он предложил издать серию: Детство Льва Толстого, Аксакова, Евгения Маркова и др. Дворянское детство, разночин- ческое (Воронов)... и проч.

Потом мы разошлись.

20/I. Вчера я читал вечером в Tea-Клубе о Репине, а сегодня днем в том же Теа-Клубе — детские стихи. Сегодня я хорошо рассмотрел Ефимова «Петрушку». Конечно, это вещь замечательная, особенно сказка о гномах.

Потом поехал я в Детиздат. «Кому здесь бить морду оттого, что ни одна из моих книг не выходит?» Все в один голос сказали: Смирнову. Я пошел к этому лунатику. — А, К. И., ну как ваши выступления? — Дело не в моих выступлениях, а в ваших преступлениях: как вы смели задержать печатание «Робинзона» и называть эту книгу безграмотной? Как вы смеете мариновать мои «Сказки»? Как вы смеете скрывать от детей «Остров Сокровищ»?

Ничего этого нет! — сказал Смирнов. — Кто это наклеветал на меня? — Я забыл…

Об этом говорят все… вы назвали мою книгу безграмотной…

— Никогда… вот смотрите, она в производстве… 1934

Дайте мне все ваши сказки… я их мигом напечатаю… И кто из моего аппарата мог наклеветать на меня?

Потом я увидел Лядову, которая сообщила мне, что будто бы 19/Х1 прошлого года она заявила в ЦК, что Смирнов сумасшедший, что он занимается прожектерством, а книг не издает и т. д. Смирнова будто бы вызвали в ЦК и велели ему в месячный срок поставить издательство на ноги. Прошел месяц, Смирнов ничего не сделал — ЦК постановил его снять. Но приказа о его увольнении не подписали из-за Московской конференции — времени не было — поэтому Смирнов пользуется отсутствием приказа и делает вид, как будто он на службе. Из рассказов Лядовой я понял, что и ее сняли, т. к. она говорит, что подала в отставку и хочет уйти. — Не желаю, надоело! — говорит она.