Вчера я был на показе «для писателей» — четырех мультипли- катов, изготовленных Межрабпомом. «Гибель богов» — с очень забавными плакатными выдумками. «Улица поперек» — оформление Вано. Лирично и не лишено художественных кусков, но в конце концов тонет в трюкачестве. Начало лучше конца.

«Black and White»[133] по Маяковскому. Кактусы растут на глазах у зрителя. Человек спит в тени большого ананаса и все кончается мавзолеем Ленина.

Сказка про белого бычка — чересчур загромождено, конец скомкан и тоже тонет в трюкачестве.

После спектакля, который кончился в 12 1/2 час., картины обсуждались — но как-то дико. Один оратор сказал: «Отчего нет картин о железнодорожном транспорте?» Хорошо говорил англичанин, похожий на м-ра Лича. Познакомился на про- 1933

смотре с Лазурским и Боярской. Приехал, не спал и весь разбит.

Событие вчерашнего дня. Конашевич привез рисунки для моей книги, поверхностные.

Пришел Смирнов, а с ним Барто, Замчалов, Шатилов, Венгров и другие.

Уселись мы на диванчике. Борис Алексеевич Шатилов доложил, что какого-то возложенного на него поручения он не исполнил — и Смирнов этому даже как будто обрадовался, потому что это дало ему возможность поговорить всласть — и нужно отдать ему справедливость, что говорил он очень хорошо.

— Мне нужно обеспечить экспериментальную работу над детской книжкой — и если писательская общественность за это не возьмется, возьмусь я. Мы — издательская фабрика, и как всякой фабрике, нам нужна лаборатория… Для исследовательских работ. И не только литературная, но и иллюстративная. Почему мы не делаем опытов? Я, например, думаю, что к книге Жюль Верна можно приложить коробку с подводными лодками, с игрушечными островами, пусть дети не только смотрят на картинки, но и творчески живут ими. Или вот, например, Евгений Онегин… Взрослые комсомольцы — и те ничего не понимают без иллюстрации. Один спросил: почему у Татьяны — няня, если Татьяна взрослая? На что ей няня? Все это надо разъяснить при помощи иллюстрации. Я сам — читал «Западню» Золя и все образы представлял на русский манер, а потом увидел «Западню» в кино — и мои представления изменились.

Видно, что эти примеры он приводил много раз и что экспериментальная мастерская — любимое детище его фантазии. Именно фантазии, потому что такая лаборатория очень хорошая вещь, но не сию минуту, когда еще нет Детиздата. О Детиздате же он почти не думает. У него еще нет редактора дошкольной книги — и никаких вообще книг он не печатает, а весь в экспериментальной мастерской.

21/Х я приехал в Ленинград. Весь день разбирал письма, присланные мне читателями по поводу моей книги «От двух до пяти». Луше принес мышку, которую мне подарила Танюша Литвинова. Мышка сейчас же испортилась. У Бобы чудесный стол. М. Б. жалуется на нездоровье. Коля хлопочет о «Русской Америке» и «Один среди людоедов».

26/Х. Вчера был у меня Маршак. Полон творческих сил. Пишет поэму о северных реках, статью о детской литературе, лелеет

1933 огромные планы, переделал опять «Мистера Твис-

тера». Изучил итальянский язык, восхищается Данте, рассказывет, что Горький в последней статье (О планах в детской литературе) почти наполовину списал то письмо, которое он, Маршак, написал Горькому.

5/XI. Получил письмо от Эйхлера. Смирнов публично заявил, что «Лимпопо» — слабая вещь. Сейчас позвонили, что умер портной Слонимский. Вожусь над «Топтыгиным». Коля вчера очень метко раскритиковал эту вещь. Получены первые листы корректуры «Люди 60-х годов».

Вчера в кабинете у Желдина присутствовал при столкновении Тана и Маршака. Маршак уже 1 1/2 года возится с юкагиром Спиридоновым, который написал книгу о чукчах. И Горькому, и Халатову, и всем он кричит об этой книге чудеса. И вот книга попала к Тану, как к единственному специалисту по чукчам, и Тан забраковал ее. Кроме всяких ошибок фактического порядка — он нашел в ней искаженную идеологию. Когда на северную выставку (еще не открытую) явился Курдов, иллюстратор книги Спиридонова, Тан стал говорить художнику, что книга плохая, что ее не стоит иллюстрировать. Это показалось Маршаку возмутительным, т. к. рецензент должен держать свои суждения в тайне. Он прямо и резко высказал это Тану. Тан ответил, что Спиридонов его (Тана) ученик, что он (Тан) и самому Спиридонову высказал такое же мнение, что Спиридонов, как юкагир, чукчей не знает: когда же Маршак требовал более точных и подробных указаний, Тан ссылался на свою страшную занятость. Сегодня Маршак звонил мне и минут десять ругал Тана.

6/XI. Был на похоронах портного Слонимского. Кантор пел потрясающе. Древний плач о судьбах человечества. Не плакать было невозможно.

На похоронах был Маршак с женой. Десять лет тому назад — при мне — старик Слонимский подошел к Маршаку на улице и сказал: «Ой, какое у вас плохое пальто, разве может писатель носить такое?» — и сшил ему новое — бесплатно — и Маршак написал ему стихи хвалебные. — Мы вспоминали об этом, идя за гробом. Дошли до Невского, повернули назад. По дороге я заметил странность. Маршак не дал мне договорить ни одной мысли. Чуть я начинал говорить, он перебивал и говорил свое. Очень это демонстративно у него выходило. Но таким же манером говорил он со своими собеседниками вчера у Желдина.

Получил рисунки Конашевича к «Телефону» и Лекаренко к «Федорину горю». И то и другое надо переделывать.

10/XI. Вчера познакомился с Фотием Иванови- 1933

чем Крыловым — маленький человек, простой и очаровательный. «Мы можем на 50 саженях глубины работать, а японцы на 50 м. — и только». 8/Х1 мы с Маршаком должны были принять участие в книжном базаре, организованном у Казанского Собора. Пришли. Вошли в будку. Заведующий базаром вывесил плакаты, что мы в этих будках торгуем. Но книги, которые нам пришлось предлагать публике, были так гнусны, что мы демонстративно ушли. Вожусь с переделкой «Федорина горя». Анна Васильевна Ганзен, с которой я теперь все ближе знакомлюсь на работе, — выступает предо мною все ярче. Бескорыстный, отрекшийся от всякого себялюбия, благодушный, феноменально работящий, скромный человечек, отдающий каждую минуту своей жизни общественной работе — заботе о других, несет на своих плечах всю Детсекцию; мы в Горкоме писателей хотели ее премировать, но она и слышать не хочет. Между тем — так нуждается, что 3 раза приходила в «Молодую Гвардию» за 25 рублями.

О нашем сумасшедшем Смирнове ужасные слухи: будто он приостановил в Москве печатание всех как есть детских книг, «покуда не создастся техническая база для этого дела»! Идиот!!

12/XI. У Баршева застрелился 16-летний сын Олег. Вчера в Пантелеймоновской церкви было отпевание. Стоит у гроба суту- ленький, уменьшившийся Баршев и неотрывно глядит на черноволосого застывшего мальчика. Был у Беленького. Хлопотал о Глинской и Гинцбурге. Иду сейчас в Дом Ученых — там открытие Детского клуба. Получена корректура «Людей 60-х гг.». Сценарий «Айболита». Был у Алексинского в «Октябрьской» гостинице.

14/XI. Вчера писалось очень хорошо. Наконец-то я раскачал себя до пьяного ритма и начал писать «Федорино горе» — легко и весело.

Но пришли: Рождественский, потом художник Казанский, потом Конашевич, потом Алянский — и разбили весь день.

[В дневник вклеено письмо. — Е. Ч.]:

Ноября 33.

Москва.

Дорогой Корней Иванович!

Давно ответил на Ваше письмо, — не знаю — получили ли? «Солнечная» давно вышла и отправлена Вам. Заславскому я послал экземпляр книжки, предупредив, что по вашей просьбе.

Все деньги Н. Чуковскому переведены. Вам за «сказы-пересказы» — тоже.

1933 Т. А. Богданович я ответил. Так и не уговорил

Лядову заключить с ней договор сейчас. Она согласна только на январь. Если будете писать Лядовой — скажите несколько слов за «Соль Вычегодскую». При этом условии она м. б. согласится заключить договор раньше. Ваше мнение все-таки имеет большое значение, несмотря на тяжелое положение в издательстве.

А дела наши — очень плохи. И если в ближайшие дни ничего не изменится — придется просто бежать. Такого беспорядка, тупости, идиотизма, как здесь, я в своей жизни нигде не видел. Ждал глупостей от Смирнова (предупреждали), но такого, что происходит у нас (полный развал дела, которое и так плохо шло), не думал увидеть.

Ваш «Робинзон» изъят из производства (вместе с др. книгами), и Смирнов сомневается — надо ли издавать? Как Вам это нравится? Они ничего не понимают, решительно ничего.

Пока еще надеюсь, что в ближайшие дни все должно как-то перемениться. Но — не знаю. Сердечный привет Марии Борисовне, Ник. Корнеевичу и Марине Николаевне.

Ваш Генрих Эйхлер

Ночь с 23 на 24/ХЛ. Завтра мое выступление в Камерной Музыке. Впервые на этом утреннике выступит певица Денисова и будет исполнять мои песни. Музыка Стрельникова. Три дня тому назад я в ТЮЗе поговорил с ним об этом, и он сказал, что за 2 дня все сделает, — и сделал: сразу омузыкалил 6 вещей: «Барабека», «Котауси», «Медведя», «Чудо-дерево» и пр. Будет также выставка моих книжек (детских).

Дней пять назад я был на детском суде: видел мальчика, который закрыл крышку в помойной яме, где сидел его товарищ, и проломил тому нос, видел девчонку, которая в 14 лет стала форменной воровкой и профессиональной проституткой, видел 12-летнего мальчишку, покушавшегося на изнасилование 28-летней девицы, — и все это обнаружило, как ужасно заброшены современные дети в семье: родители заняты до беспамятства, домой приходят только спать и детей своих почти не видят. Дети приходят в школу натощак, вечерами хулиганят на улице, а отец: «Я ему говорю: «Читай, развивайся!» — и больше ничего. Девочка: в школу не хочу «потому что она дурацкая. Там дураки одни. Я дома сижу все дни». — «А дома что делаешь? Полы моешь?» — «Ну да! полы!» Четыре дня была пропавшей. «Что мне фабрика, приду, отравлюсь. Сажайте лучше в тюрьму, чем на работу».

Был на лекции Пильняка 22/Х1. Пильняк объявил по всему городу, что будет читать «Америка и Япония». Теперь, ввиду признания Америкой СССР, Америка — тема жгучая, 1933

Япония тоже. Народу сбежалось в капеллу множество, а он вышел на эстраду и стал рассказывать о Японии труизмы, давно известные из газет: вулканы, землетрясения, кимоно, гейши, самураи. Публика негодовала. До 11 1/2 часов он не сказал еще ни слова об Америке. В перерыве он пригласил меня ужинать, но я сбежал (с Шурой Богданович), т. к. скука была невыносимая. Уходя, публика говорила: он все это по «Фрегат Палладе» жарит.

26/XI. Был мой концерт в Камерной Музыке (24/Х1). Ходынка. Народу набилось столько, что композитор Стрельников не мог протискаться и ушел. Ребята толпились даже на улице. Отношение ко мне самое нежное — но у меня тоска одиночества. Отчего, не знаю. Лида, которая так интересуется детскими делами, даже не спросила меня, как сошел мой утренник. Ни один человек не знает даже, что я не только детский писатель, но и взрослый.

Вчера был у Татьяны Ал. Богданович — на семейном сходьби- ще: были Шура, Таня, Володя и Соня. Пришел Тарле и стал уговаривать меня бросить детские мои книги — и взяться за писание «таких книг, как о Некрасове». Сравнивал меня с Сент-Бёвом и проч. Недовольство собой возросло у меня до ненависти. Мы много вспоминали о Щеголеве — Тарле между прочим сказал, как Щеголев выдавал портрет одного русского генерала за портрет Марата, как он за большую книжку Тарле, изданную «Былым», заплатил всего 45 р. — и в оправдание говорил: вас всякий дурак надует.

21/XII. Сбивают с нашей Спасской Церкви колокола. Ночью. Звякают так, что вначале можно принять за благовест. Сижу над дурацкой статьей об Институте охраны материнства и младенчества. Мешают спать!

25/XII. Был вчера Тынянов. Пришел с какого-то заседания очень усталый и серый, но через несколько минут оживился. Никогда я не видел его в таком ударе, как вчера. Мы сидели у камина в моей комнате, и, говоря о Пиксанове, он стал вдруг говорить его голосом — пепельно-скучным и педантически-надоедливым. Сразу весь Пиксанов встал перед нами — я увидел и очки, и сухопарые руки. Тынянов говорит, что Пиксанов в Пушкинском Доме садится у телефона и целыми часами бубнит какую-то ненужную скуку: «Ту синюю тетрадь, которую я показал вам вчера, положите на правую полку, а той книги, которая у меня на столе, не кла- 1933 дите на левую полку — ту книгу, которая у меня на

столе, нужно положить на правую полку».

Показывал Переселенкова, у которого все спуталось в голове: и Огарев, и жена Томашевского, и 50 руб. пенсия. Рассказывал историю с Оксманом, который уже 11/2 года пишет статью о Рылееве — и не написал ни строки, хотя разыскал огромное множество текстов и чудесно знает, что написать. «Мы с ним сначала ссорились: «Давай статью!», потом я унижался перед ним, пресмыкался, ничего не помогает». Кончилось тем, что книга пошла в набор без его статьи — и он обещал дать 4 страницы введения — но подвел и с этими 4 страницами. Пришлось заказать Гофману, — сказал Тынянов и осекся, так как тут только вспомнил, что рассказывает все это в присутствии Татьяны Александровны Богданович, тещи Гофмана, коему не надлежит знать всю закулисную историю «Библиотеки поэта».

Чудесное настроение Тынянова, конечно, объясняется тем, что ему пишется. Он пишет свой роман о Пушкине — и вчера читал нам тот отрывок, который изображает встречу няни Пушкина с Павлом. Отрывок очень мускулистый: встрече с Павлом придана широкая символичность, сквозь нежные цветистые речи изображен весь военизованный Петербург. Я сказал, что мне не понравилось одно слово: он механически поцеловал его. В то время не говорили механически, а — машинально. Он очень благодарил с преувеличенными комплиментами по адресу моего абсолютного литературного слуха. Предложил мне редактировать Шевченку для «Библиотеки поэтов» — и долго читал нам свои переводы из Гейне: «Германию», а также «Осел и лошадь». Снова он верит в себя, снова окрылен своим творчеством, прошла пора каких-то проб и неудач, и от него идет та радиация, которая, я помню, шла от Репина, когда ему удавался портрет. К сожалению, вечером я должен был уйти — выступать в школе с благотворительной целью — вернулся к 12 час. Ю. Н. все еще сидел у нас и показывал Тициана Табидзе, от которого он получил письмо.